ГЛАВНАЯ  ОБ АССОЦИАЦИИ  ФОТОГАЛЕРЕЯ  ВИДЕО  СООБЩЕСТВА  ПИШИТЕ НАМ
 

  НАВЧАЛЬНИЙ
  ЦЕНТР




  ДЕНЬ
  ВЫПУСКНИКА




  ЖУРНАЛ
  "UNIVERSITATES"




  СТИПЕНДИИ
  имени проф.
  И. Е. ТАРАПОВА



  ИЗДАТЕЛЬСКАЯ
  ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ




  ВОСПОМИНАНИЯ
  ОБ УНИВЕРСИТЕТЕ




  ВИДЕОИСТОРИЯ:
  УНИВЕРСИТЕТ
  В МОЕЙ ЖИЗНИ



Документы
Руководящие органы
Квитанции
Награды и благодарности
Публикации о нас























ХНУ имени В. Н. Каразина
пл. Свободы, 4
ауд. 2-49а
Тел.: (057) 719-23-52
УНИВЕРСИТЕТ В МОЕЙ ЖИЗНИ


Наші ювіляри!

Оглядаючи будинки, я перш за все задоволений, коли бачу дати їх спорудження. У будівель, як і у людей, чим старші вони, тим більше ми повинні їх шанувати. На тисячовіконному Головному корпусі ХНУ імені В. Н. Каразіна такої дати не бачив. Та ось мене виручив 3-й том УРЕС (Український радянський енциклопедичний словник), виданого в 1989 році. Отже, наша нинішня альма матер побудована в 1933 році за проектом російських архітекторів – професора Ленінградської академії мистецтв Сергія Савича Серафимова і М. Зандберг-Серафимової. Тож грандіозному творінню цих геніальних зодчих виповнюється 80 років!

Я згоден з тим, що імена, якими нас названо, впливають на наші долі. Від себе ж додам, що подібний вплив мають і деякі прізвища. Так сталося і в нашого будівничого С. С. Серафимова, прізвище якого утворилося від слова «серафим» – в іудейській і християнській міфологіях один з дев’яти рангів ангелів. Ангели ж, згідно з міфами іудейської, християнської, мусульманської і деяких інших релігій, надприродні істоти, які нібито є посередниками між богом і людьми. С. С. Серафимов уже вдруге довів, що – видатний, бо першою його роботою був будинок Держпрому з не зовсім звичайним фундаментом. У ще вологий фундамент присутній державний діяч кинув декілька монет…

УРЕС у мене – настільна книга. Гортаю далі його сторінки. Статті про двох Хоткевичів – Володимира Гнатовича і Гната Мартиновича – мене зацікавили, бо в них розповідається про сина і батька. Син був ректором Харківського держуніверситету в роки мого студентства. Уже саме прізвище Хоткевич, яке мав і український письменник, актор, мистецтвознавець, автор посібників гри на бандурі, перекладач, зобов’язувало мене вчитися краще. 11 квітня 2013 року минуло 100 років від дня народження члена-кореспондента Академії наук УРСР, ректора ХДУ в 1966–1975 роках Володимира Гнатовича Хоткевича. 100-річний ювілей – це на 20 років більше, ніж Головному корпусу Харківського національного університету імені В. Н. Каразіна.

17 січня по телефону привітав університет з 208-ю річницею з дня його відкриття. В телевізійних «Подробностях» мене, колишнього літературного працівника, але вічного палкого шанувальника мелодій і ритмів зарубіжної естради, схвилював сюжет про співачку Даліду. І в неї цей день був днем народження та ще й 80-м, як і в нашого вічно молодого красеня – Головного корпуса ХНУ імені В. Н. Каразіна. Співочим мистецтвом славився і наш університет ще тоді, коли він іменувався державним. У піснях вокально-інструментального ансамблю «Аеліта» було не менше фантастики, ніж у однойменного романі Олексія Миколайовича Толстого, написаного в 1922–1923 роках…

П. Бариба, випускник Харківського держуніверситету 1971 р.


«ВНОВЬ ПЕРЕЖИЛА ВСЕ БЫЛОЕ…»

(Продолжение)

Часть 2

Редкая книга – это особая моя страсть.

В старом здании было очень тесно. В одной комнате размещался библиографический отдел и отдел редкой книги, да еще я принимала как ученый секретарь. Тогда я очень тесно общалась с зав. отделом редкой книги Еленой Сергеевной Александрович. Прислушивалась к тому, что она рассказывала экскурсантам, училась у нее, помогала ей ставить выставки, помогала в составлении указателя инкунабулов, держала его корректуру.

И влюбилась в редкую книгу. Работая над своими выставками, выясняла все о первых и редких изданиях произведений, обследовала наш фонд и выявленные редкие издания передавала в отдел РК (редкой книги. – Асс.). Таким образом, образовались фонды РК 1, РК 2 и т. д. Всегда внушала всем библиотекарям, работающим с фондами (учебной б[иблиоте]ки, кабинетов, книгохранилищ), что нужно обращать внимание на все надписи на книгах, печати, выходные данные. Кажется, они научились это делать.

С ужасом вспоминаю один факт. Когда-то в библиотеке при систематической расстановке был 1-й отдел – богословская литература. Все старые дореволюционные каталоги с него начинались. Как неактуальный, он был снят с полок и сложен в помещении вне библиотеки, во дворе. И много лет там находился. Когда зам. директора была Г. И. Солдатова, она решила от этой литературы избавиться, передать ее в утиль. Я ее очень просила не делать этого без меня, дать возможность сначала просмотреть их. Но… Она этого не сделала. Книги вывезли. Уверена, что там было немало редкостей. Я все ей высказала, а потом долго плакала.

Когда вспоминаю о редкой книге, делается очень грустно от того, что не довела до конца работу с книгами Стефана Яворского, Потебни, Пильчикова, которые я в свое время нашла1.

Как-то была я в командировке во львовских библиотеках – Академии наук и университета. Они разрешили мне поработать в их обменном фонде, и я отобрала первые издания Грабовского и других украинских авторов. Передали они нам и «Апостол» И. Федорова, которого у нас не было. Тогда я познакомилась с выдающимся украинским книговедом и библиографом, замечательным человеком Федором Федоровичем Максименко и переписывалась с ним до последних дней его жизни.

В бытность свою зам. директора, работая с зав. отделом РК Верой Алексеевной Репринцевой над годовым планом отдела, предложила ей начать сплошной просмотр дореволюционного фонда (вместо выборочного, как они делали ранее) с целью выявления редких изданий, книг с автографами, изданий типографии Харьковского университета и пр. Так и сделали, и это сразу же дало ощутимые результаты.

Однажды, получив партию новых журналов, стала читать статью акад. А. И. Белецкого в журнале «Радянське літературознавство». Среди задач, которые он ставил перед украинскими литературоведами, было выявление и описание «славнозвісної бібліотеки Стефана Яворського в Харкові». И я подумала тогда: «Если она в Харькове, то может быть в наших фондах?». Никому ничего не говоря, сорвалась с места и помчалась в книгохранилище, где стояли старопечатные книги. И надо же! Первая книга, которую я сняла с полки, оказалась из библиотеки С. Яворского! Я стала просматривать все книги и выявила тогда 245 книг. Написала об этом в газету «Советская культура». Потом написала еще в разные газеты. Этим заинтересовались на телевидении, а также харьковские кинодокументалисты. Они сняли короткий фильм. Он прошел и по харьковскому телевидению, и по союзному. (Очень жаль, что библиотека не позаботилась о том, чтобы получить этот фильм и сохранить его в своем архиве.)

Потом этим заинтересовались в Институте философии (если не ошибаюсь) АН Украины и через Ф. Луцкую просили написать им. А Ф. Луцкая к этому времени перевела с латыни «Элегию» С. Яворского.

Были мы с ней приглашены на конференцию, выступили там с сообщением. Писали еще в несколько изданий. В общем, библиотека Стефана Яворского введена в научный оборот, и теперь уже нельзя говорить, что она «затерялась где-то в Харькове».

И тогда же мы с Луцкой поставили перед собой задачу подготовить каталог этой библиотеки. Начали… Но дело не довели до конца. И это до сих пор не дает мне покоя. Теперь это уже будет сделано без меня, но, надеюсь, что где-нибудь будет сказано, что «открыла» ее я.

Как-то моя дочь, шутки ради, попробовала найти мою фамилию в Интернете. И не поверила своим глазам – перед ней была статья Ирочки Кононенко о библиотеке Стефана Яворского, и в ней упоминалась моя фамилия.

Эта моя страсть к редкой книге, наверное, привела меня в Харьковский клуб любителей книги, к дружбе с его создателем – известным книговедом Исааком Яковлевичем Кагановым, а затем и к организации Клуба книголюбов в ЦНБ. Как мне кажется, мы очень плодотворно там работали.

Начало издательской деятельности библиотеки2 было положено Л. И. Гуревичем. В связи с готовящемуся празднованию 150-летия ХГУ он предложил библиографическому отделу запланировать ряд указателей, связанных с Харьковским университетом. Это указатели к периодическим изданиям университета, изданиям научных обществ, о Каразине и многие другие. М. Г. Швалб, В. А. Станишевский, Э. С. Беркович – основные исполнители этих работ. Но еще раньше, самой первой послевоенной изданной работой, положившей начало издательской деятельности библиотеки, был небольшой указатель «И. П. Павлов». Составили его Эсфирь Семеновна и я. И для нее, и для меня это была первая работа такого рода. Работали мы дружно и остались очень довольны друг другом. К сожалению, больше совместных работ у нас не было.

Потом уже в разное время, не работая в библиографическом отделе, я составила несколько указателей. Их немного, но все они, мне кажется, представляют интерес. «Марин Дринов» (в процессе работы я обнаружила, что мой школьный учитель литературы Климентий Иванович Оконевский был студентом Дринова); «Шевченкознавство в Харківському університеті» (два издания); «Яков Евсеевич Гегузин» (профессор-физик, мой товарищ по студенческим годам); «Каталог диссертаций» (совместно с М. Г. Швалбом); и опять из области редких книг – «Первые издания произведений Достоевского в фондах ЦНБ».

Из этой же сферы – библиографическая заметка о первом издании «Слова о полку Игореве» в наших фондах. Одно время об экземплярах первого издания «Слова» писали очень много. Тогда было известно о 45 или 46 уцелевших экземплярах. Наши экземпляры в это число не входили. Я написала о них, и эту заметку опубликовали в «Ученых записках ХГУ».

Когда мне поручили работу над историей ЦНБ, я намеревалась написать ее так, как писала раньше, как пишутся подобные работы, как написано Рубинским, т. е. в хронологическом порядке. Так и написала. Но получилось не очень хорошо, скучно, серо, неинтересно. И тогда мне пришла в голову мысль написать по-другому – по видам работы: комплектование, обслуживание, студенческая библиотека и т. д. Писала увлеченно, не отрываясь. Получилось лучше, как мне кажется.

Вот и вся моя издательская деятельность, которую я выполняла, в основном, не работая уже в библиографическом отделе.

Как я уже писала, одной из основных функций библиографического отдела до войны и потом, до середины 60-х годов, были систематизация литературы и ведение систематического каталога. Мы, все библиографы, работу эту очень любили. Творчески относились к таблицам Троповского, внося свои коррективы, редактировали и перерабатывали свои разделы каталога.

Сначала я вела языкознание и фольклор. Потом, когда В. Г. Мухина уволилась, вела весь цикл филологических наук.

В 60-х годах деятельность библиографического отдела и отдела обработки претерпела существенные изменения, т. е. [была] приведена в соответствие с традиционной библиотечной структурой. Этого требовал Методический центр вузовских библиотек СССР.

Для изучения опыта перевода каталога на ББК я ездила в Москву, в Ленинград, была на конференциях в Библиотеке им. Ленина. Тогда услышала доклад об АПУ3 к систематическому каталогу и ознакомилась с АПУ в библиотеке докладчика.

Как ни странно, но мы обходились без такого указателя. Когда консультантом была Кира Александровна Валицкая, она, не вставая со своего места, показывала пальчиком: «Вон там», и читатель находил то, что ему было нужно.

Я «заболела» АПУ. Провела несколько занятий и приступила к его организации. Ведение указатель стал моей основной работой на всю оставшуюся жизнь в ЦНБ. И мы уже не мыслили систематического каталога без него.

Вспомнился ещё один эпизод моей деятельности в ЦНБ. Это переезд в новое здание.

Я была членом технической комиссии, которую возглавлял Михаил Григорьевич Швалб. Вместе все обсуждали и утверждали. Когда приступили к перевозке книг, весь коллектив был разделен на две группы: одна нагружала ящики в старом здании, другая – разгружала и ставила книги на полки в новом здании. Я руководила первой группой. Таня Назаренко по инвентарным книгам (как по нотам) диктовала инвентарный номер книг, которые нужно было снимать с полки и в том же порядке ставить в ящик. Помню, когда мы заполнили последний ящик, мы вложили в него большой лист бумаги, на котором написали огромное «Ура!» Потом нам рассказывали, что когда этот ящик прибыл в новое книгохранилище и его открыли, по всему зданию университета разнеслось громовое «Ура!»

Не могу не рассказать и о колоссальной выставке, посвященной 150-летию ХГУ в 1955 году. Тогда приказом ректора была создана большая комиссия из представителей всех факультетов. От ЦНБ в комиссию входила я. Председателем был Л. И. Гуревич. Меня командировали в Казань, где в январе отмечалось 150-летие Казанского университета. Это была чудная поездка. Приняли меня прекрасно, все показали, водили в местный музей, где я видела подлинную утвердительную грамоту Казанского университета. Наша ведь не сохранилась. Однако по моему рассказу художники создали для выставки в Харьковском университете такую же.

В кабинете директора ЦНБ, в прилегающей комнате, разместились художники, макетчики, столяры и т. д. Из всей огромной комиссии непосредственно разработкой плана выставки, подбором материалов, цитат, иллюстраций занимались тогдашний доцент химфака В. Н. Толмачев и я.

Работали несколько месяцев. Выставка заняла все здание административного корпуса университета на Университетской улице, начиная от входа. Тогда я получила благодарность от ректора проф. И. Н. Буланкина, написанную им от руки на ректорском бланке.

Довелось мне когда-то быть председателем профбюро. Однажды на 8 Марта устроила вечер с концертом и «наполеоном», который испекла моя мама. Это было вскоре после освобождения Харькова, в библиотеке работали люди, пережившие оккупацию, голод и т. д., и этот «наполеон» был неожиданным подарком. Мне так хотелось доставить им радость.

За время моей работы в ЦНБ сменилось пять директоров. Пятый директор Эльвира Васильевна Балла. Она только что была утверждена в должности зам. директора ЦНБ, когда директор ЦНБ М. П. Кирюхин скоропостижно скончался. При таких грустных обстоятельствах Эльвира Васильевна стала директором. Но она не растерялась, мужественно взялась за дело и уверенно руководила библиотекой в течение многих лет. Авторитет её и библиотеки в университете и библиотечных кругах всегда был очень высок. В первые два года директорствования Эльвиры Васильевны я была ее заместителем. Работали мы дружно, отношения были доверительными, и я всегда с добрым чувством вспоминаю наше сотрудничество.

Все эти годы наша дружба с Рахиль Абрамовной и Эсфирь Семеновной не ослабевала. (Недавно Рома, сын Р. А., передал мне ее слова: «Мы так хорошо дружили»). Мы были очень разными, но какая-то душевная близость родилась сразу же, как только мы познакомились. Рахиль Абрамовна и Эсфирь Семеновна до войны работали в библиотеке им. Короленко, хотя и в разных отделах, и это их сближало.

С Рахилью Абрамовной мы начинали работать в справочном бюро. Продолжали пополнять фонд, описывали книги, обслуживали читателей, давали справки и консультации, начали создавать архив справок (не знаю, сохранился ли он и ведется ли сейчас4).

Вскоре пришла в библиотеку Эсфирь Семеновна Беркович. Рахиль Абрамовна тоже стала вести некоторые разделы систематичнского каталога (педагогика, библиотечное дело и другие разделы), и Эсфирь Семеновна стала старшей в бюро.

Обе они были виртуозами справочной работы. Мне часто казалось, что просто нет, не может быть ответа на вопрос, заданный читателем. Но нет. Через какое-то время ответ был найден. Такие они были мастера.

Эсфирь Семеновна каждый раз влюблялась в свою справку, в читателя, в объект своего поиска. Она только об этом говорила, рассказывала, как ищет, причем она порой выходила за рамки библиографического поиска. Если вопрос касался какой-либо персоны, она справлялась в телефонной книге, нет ли такой же фамилии, звонила, и часто оказывалось, что это потомки интересующего ее лица. И радости не было предела. (Архив справок (если он еще не утрачен) хранит ее письменные справки – результат кропотливой поисковой работы.)

Эсфирь Семеновна много занималась составлением указателей и делала это со свойственной ей увлеченностью, пунктуальностью и высоким профессионализмом. Она была одним из авторов серии указателей к периодическим изданиям ХГУ, биобиблиографии «В. Н. Каразин» и пр.

С переездом в новое здание судьба Эсфири Семеновны радикально поменялась, как поменялась структура справочно-библиографического отдела. При обсуждении структуры библиотеки и ее отделов в новом здании было решено справочное бюро как самостоятельную единицу ликвидировать.

Не стало справочного бюро. Теперь был справочно-библиографический отдел с читальным залом и большим хорошо укомплектованным фондом, а Эсфирь Семеновна, как и Рахиль Абрамовна и остальные библиографы, дежурила там по расписанию. Так принято во всех библиотеках. Эсфирь Семеновна очень тяжело пережила эту реорганизацию. Но стала привыкать и работала, как все. Очень она любила свою работу. И не только. Она любила поэзию, а музыка была ее жизнью. Мы были частыми посетителями филармонических концертов. Где бы я ни была во время отпуска или командировки, я всегда привозила ей пластинки с записями музыки, которую она любила. Много ходили в театры, концерты, выставки. Библиотека, музыка, искусство, литература – это была ее стихия. Без этого она не могла жить.

Сейчас не вспомню, в каком году ее отправили на пенсию, грубо, несправедливо. Такого опытного, знающего, нужного библиотеке человека «ушли».

В это время театральная библиотека им. Станиславского получила новое здание. Эсфирь Семеновна попросилась к ним работать «на общественных началах». Там ее зачислили в штат и очень ценили. Занималась она организацией систематического каталога. С этим она раньше не сталкивалась, поэтому часто обращалась ко мне за помощью, и я всегда с радостью помогала.

… Эсфирь Семеновна, моя дорогая Фирочка, с которой мы дружили 40 лет, ушла навсегда.

С Рахилью Абрамовной мы были близки, дружили, хотя с ней у меня было меньше общих интересов. Но я всегда знала, что она придет на помощь, когда это нужно, без лишних слов. В работе Рахиль Абрамовна всегда была очень ответственной, добросовестной, трудолюбивой. Она ведь давно ушла на пенсию, но продолжала работать с той же добросовестностью и отличным знанием дела.

А я еще раз скажу спасибо моим подругам за дружбу и любовь.

Вот написала все это и вновь пережила все былое, и грустно, что всего этого уже нет, и радостно, что ЦНБ и они были в моей жизни.

Их памяти я посвящаю эти воспоминания.


1Формирование коллекций было продолжено сотрудниками ЦНБ М. И. Бобровой, Т. К. Грековой, И. И. Кононенко, В. А. Репринцевой.

2Издательская деятельность библиотекой велась и раньше, но плодотворная началась в 1950-х годах.

3Алфавитно-предметный указатель.

4Архив сохранился и используется в работе.

(Продолжение следует)


«ВНОВЬ ПЕРЕЖИЛА ВСЕ БЫЛОЕ…»

Вера Карапетовна Мазманьянц, почти полвека проработала в Центральной научной библиотеке университета. Многие начинания, ставшие теперь нормой жизни библиотеки, были введены при ее непосредственном участии. Ныне Вера Карапетовна проживает в Австралии с семьей дочери. Ее устами с нами говорит живая история.

Часть 1

Памяти Эсфири Семеновны Беркович и Рахили Абрамовны Ставинской

Я родилась 5 января 1919 г. в Харькове. Папа был старым большевиком, как тогда называли вступивших в партию до революции и в первые годы после нее. Работал в профсоюзах на должностях разного ранга. Мама была домохозяйкой. Далее – детский сад, школа, университет.

Вспомнила сейчас садиковую групповую фотографию, на которой я в красной косынке – пролетарский символ. Кто нацепил ее ребенку – не знаю.

В 1937 г. окончила среднюю школу № 49 и поступила на русское отделение филфака ХГУ. У нас был замечательный курс. Много прекрасных, умных, талантливых юношей и девушек пришли в тот год на филфак: учился у нас Миша Кульчицкий (со 2-го курса он уехал в Москву), Миша Зельдович, ныне профессор ХГУ1, Левочка Лившиц, тоже преподаватель филфака, много переживший и рано ушедший из жизни, Гриша Левин – поэт и воспитатель многих советских поэтов, в том числе Булата Окуджавы и многих других.

В июне 1941 г. мы сдавали экзамены за 4-й курс, и 22 июня готовились с подружкой к очередному экзамену, запершись в одной из аудиторий филфака. И вдруг до нас донесся какой-то тревожный гул. Мы выскочили в коридор и увидели, что из всех аудиторий выбегают студенты и с криком «Война» несутся вниз по лестнице. На улице у здания пединститута (оно было во время войны разрушено) огромная толпа слушала сообщение Молотова о том, что началась война.
Очень точно все это – подготовка к экзаменам в аудиториях филфака, тревожный гул, студенты, бегущие по лестницам со всех этажей, толпа у громкоговорителя – описано Олесем Гончаром. Он тоже учился у нас, только на курс младше, и, наверное, так же готовился к экзаменам, запершись в одной из аудиторий, засунув ножку стула в дверную ручку. Так и было.

Экзамены мы сдали, перешли на 5-й курс, и в июле весь университет отправился в один из совхозов Лозовского района помогать собирать урожай, который в тот год выдался невиданным. Мы вязали снопы, работали на молотилках и т. д. Мы были очень молоды и не понимали, что такое война и что ждет страну и нас. После работы веселились, пели, танцевали, устраивали вечера самодеятельности.

Зато хорошо понимала, что такое война Ляля Убийвовк. Она тогда была секретарем комитета комсомола университета. Я была членом комитета. Ляля просила, чтобы ее отпустили, и вскоре уехала в Полтаву. Что было потом, все хорошо знают.

Почти все наши мальчики ушли добровольцами на фронт в составе Харьковского студенческого батальона, и большинство из них не вернулось.

Многие девочки тоже прошли фронт радистками, связистками, медсестрами. А после войны стали прекрасными учителями, директорами школ, журналистами.

В сентябре 1941 г. наша семья – мама, две сестры, брат и я с первым эшелоном железнодорожников эвакуировалась2. Папа в это время со своими сослуживцами был где-то на рытье окопов.

Приехали мы на маленькую станцию Тюлькубас в Казахстане, как-то устроились. Брат решил искать свою школу. Он учился в артиллерийской спецшколе, в 9 классе и очень хотел закончить ее. Совсем еще мальчик, товарными поездами, с узелком еды, он отправился неизвестно куда. Но он школу свою все-таки нашел. После окончания школы всех ребят направили в Ленинградское артиллерийское училище, которое находилось тогда в Ташкенте. Увидели мы его только мельком, когда, направляясь на фронт через Харьков, мальчики-харьковчане навестили свои семьи. И больше мы его не видели – в марте 1945 г. он погиб, когда ему только исполнилось 20 лет.

В Харькове на Малой Панасовке (или на Большой – не помню)3 у здания, где до войны находилась одна из двух харьковских артиллерийских спецшкол, установлена стела – памятник погибшим школьникам-артиллеристам. Среди них есть и имя Владимира Мазманьянца.

В Тюлькубасе я узнала, что Харьковский университет находится в Кзыл-Орде, и я уехала туда. Встретили меня мои друзья-однокурсники. Было холодно, голодно и тревожно. Некоторое время я работала диктором на местном радио.

Но я не доучилась в Кзыл-Орде. В это время папино учреждение (ЦК союза железнодорожников Юга) решило перевезти свои семьи в Тбилиси, где оно обосновалось. Выделили вагон и командировали моего папу в Тюлькубас за семьями. Мама мне об этом сообщила, и я решила ехать с ними и уже доучиваться в Тбилисском университете. Но надежды мои не оправдались. В университет на 5-й курс меня не приняли (расхождение программ и т. д.), хотя в зачетке у меня были одни пятерки.

Жили мы не в Тбилиси, а в Мцхете. Красивейшее место, где «обнявшись, будто две сестры, струи Арагвы и Куры» текли у подножья горы, на которой стоит монастырь из «Мцыри».

Работала я там в райвоенкомате начальником 2-й части. Вторая часть – это призывники. Вот я и призывала их в армию и отправляла на фронт. Очень мне было жалко этих мальчиков. Я провожала их на вокзал и уходила, только когда отправлялся поезд. Много было тогда интересных случаев, но это отдельный рассказ.

Вскоре после освобождения Харькова мы вернулись домой (в феврале 1944 г.).

Университет из Кзыл-Орды еще не приехал. (Там это был Украинский Объединенный университет.) Но в Харькове университет уже работал. Меня восстановили на 5-м курсе. Группа состояла из тех, кто оставался в Харькове, и тех, кто вернулся из эвакуации. В 1945 г. мы окончили университет.

И с этого года моя жизнь была связана с Центральной научной библиотекой Харьковского университета. Признаться, я никогда не думала, что буду работать в библиотеке. Но так сложилось, что в сентябре 1945 г. я пришла в университетскую библиотеку. Пришла, увидела и полюбила на всю жизнь.

Война окончилась совсем недавно. Харьков был полуразрушен. Пострадала и библиотека. Окна были выбиты, отопление не работало. Пострадали и фонды.

Когда наступили холода, в комнате абонемента и каталогов установили железную печурку, и все, кто мог по роду работы, стремились устроиться поближе к теплу.

В это время библиотека проводила переучет своих фондов, пострадавших в период немецкой оккупации. Были получены специальные ассигнования и набран временный штат. Вот на эту временную работу приняли и меня. Часть работников сверяла книги с инвентарными книгами в книгохранилище, а другая часть сверяла инвентари с алфавитным каталогом.

Мне нравилось работать в книгохранилище с «живыми» книгами, хотя там был жуткий холод. Я надевала на себя «сто одежек» – платки, валенки, перчатки, кофты, – и это давало возможность выдержать целый рабочий день в холодном книгохранилище. Тогда я полюбила старое книгохранилище (так называлось старое деревянное хранилище в отличие от нового, 1902 года, металлического). Полюбила его красивые стеллажи, лесенки, переходы, балюстрады и предпочитала там мерзнуть.

В 1945 г. исполнилось 140 лет ХГУ. Юбилей этот отмечался очень скромно. Библиотека, как всегда, организовала большую книжно-иллюстративную выставку. В большом читальном зале, который не отапливался и поэтому читателей не обслуживал, на больших столах были разложены выставочные материалы. Иногда я заходила в этот зал. Я впервые видела такую выставку, такие книги. Мне было очень интересно. Позже я даже дежурила на этой выставке.

Когда переучет был закончен, временный штат был уволен, и только Татьяну Федоровну Мещерякову и меня приняли на постоянную работу. Я была принята в библиографический отдел – библиографом только что созданного справочного бюро и библиографом по филологическим наукам (кроме русской и украинской литератур, которые вела опытный библиограф Варвара Григорьевна Мухина, работавшая в ЦНБ с довоенного времени).

Заведовал библиографическим отделом Хацкель Соломонович Надель. И это по его инициативе было создано справочное бюро в системе библиографического отдела. Систематическая расстановка фонда в старом книгохранилище дала возможность быстро укомплектовать фонд бюро ценнейшими справочными изданиями, отечественными и иностранными. Справочно-консультационная работа была сосредоточена в справочном бюро. Библиографы привлекались в сложных случаях.

В это время основной функцией библиографического отдела была систематизация литературы, ведение систематического каталога, выставочная работа. Вторым сотрудником справочного бюро (а вернее, первым) была Вера Смилянская. Она стала моим первым учителем библиотечного дела.

В 1947 г. В. Смилянская ушла. Тогда Хацкель Соломонович попросил меня пойти к неведомой мне Рахили Абрамовне Ставинской и попросить ее зайти в ЦНБ4. Так мы познакомились, подружились и сотрудничали много лет. Рахиль Абрамовна стала основным работником справочного бюро. До войны она работала в библиотеке им. Короленко вместе с Хацкелем Соломоновичем. Там же тогда работала и Эсфирь Семеновна Беркович, которая пришла в ЦНБ в 1949 г. и стала нашей третьей подругой.

В 1947 г. Надежда Яковлевна Фридьева5 ушла из ЦНБ и полностью сосредоточилась на работе в Библиотечном институте. Заместителем директора стала Мария Наумовна Сливняк, бывшая ученым секретарем. Именно она предложила мне, тогда совсем неопытному библиотекарю, стать ученым секретарем. Предложение было неожиданным. После сомнений и колебаний я согласилась, но с условием, что я буду продолжать работу библиографа. Тогда я была молода, не замужем, детей не было, и я вполне могла сочетать обе должности, работая по 10 часов в день. Была я ученым секретарем в течение 20 лет.

Директором библиотеки был зав. кафедрой педагогики и психологии ХГУ, профессор Лазарь Израилевич Гуревич. Не берусь судить о нем как об ученом, но организатором научной работы, администратором он был опытным, дело знал хорошо, был в разное время проректором и ректором университета. Он привносил опыт организации научного учреждения в работу библиотеки: совещание при директоре, отчеты зав. отделами, планы научной тематики и их выполнение. Он требовал, чтобы все зав. отделами выполняли научную работу, не только библиографы (хотя далеко не все зав. отделами могли с этим справиться). Как только он появлялся в библиотеке, раздавался звонок – это он начинал вызывать к себе тех или иных сотрудников. А к концу рабочего дня вызывал меня: проверял выполнение поручений, выяснял какие-то вопросы, советовался, давал новые поручения. Работали мы допоздна. А на следующее утро, только начинался рабочий день, раздавался телефонный звонок – это звонил Лазарь Израилевич и требовал от меня отчета о выполнении вчерашних заданий. Как будто я могла их сделать за ночь. Так что, хотя работал он неполный рабочий день, относился к работе очень ответственно, постоянно думал о ней. При нем, по его инициативе было внедрено много нового.

Библиотечно-библиографические занятия со студентами сейчас приняты во всех вузовских библиотеках как обязательные. А мы это начали в самые первые послевоенные годы одними из первых в стране. И именно по инициативе директора ЦНБ. Сначала очень робко. Лазарь Израилевич стал практиковать их на своих лекциях по педагогике. Рахиль Абрамовна брала с собой несколько ящиков алфавитного и систематического каталогов и рассказывала студентам, как ими пользоваться, показывала указатели по педагогике и т. д. Затем я по просьбе некоторых преподавателей филфака проводила занятия с их студентами. Потом занятия стали проводиться и на других факультетах и, наконец, были включены в учебные планы и стали регулярными.

Став ученым секретарем, я «запросилась» в командировку в Москву, в наш Методический центр в МГУ и в библиотеку им. Ленина. Мне нужно было повидать «библиотечный свет». Много тогда посмотрела, узнала и «привезла». Мне очень понравился каталог названий художественной литературы в библиотеке им. Ленина. По приезде рассказала о нем, и мы сразу же принялись за его организацию. Думаю, что от него не отказались и сейчас.

Тогда же я «привезла» идею занятий по повышению квалификации сотрудников библиотеки. Их организация стала моей постоянной обязанностью. (И это оставалось обязанностью ученого секретаря и после меня.)

Мы установили постоянный день занятий. На них проводились библиографические обзоры, лекции, экскурсии, отчеты о командировках, рассказы гостей библиотеки, приезжавших из других городов, и многое другое. Всегда хотелось, чтобы занятия были интересными, и было время, когда их ждали и шли на них, как на праздник. С 1958 г. на занятия приходили и сотрудники учебной библиотеки. Очень нравились обзоры Владимира Адольфовича Станишевского, Михаила Григорьевича Швалба, Марии Львовны Штраймиш, Анны Иосифовны Черномаз и др.

Ежегодно я проводила занятия с новыми сотрудниками. Там я рассказывала историю ЦНБ и всегда говорила о К. И. Рубинском. И не случайно М. Г. Швалб, когда взялся за биобиблиографию Рубинского, предложил мне написать о нем статью, а сам составил библиографию. И это была первая ласточка, высвободившая имя Рубинского из забвения.

С тех пор я постоянно занималась историей ЦНБ. Писала небольшие статьи, информационные заметки в журналы и газеты к юбилейным датам, о книжных находках, раритетах, выставках. И как итог – «История ЦНБ до 1917 г.» (Ее я писала, давно уже не будучи ученым секретарем.) Это моя главная работа.

Тогда в Москве услышала, что наш принцип ведения каталога, когда в его рубриках отражаются книги и журнальные статьи, и что занимается этим библиографический отдел, называют харьковскими выдумками. (Кстати, библиотека им. Короленко делала точно так же, как и мы.)

Работу библиографа я очень любила. Любила и систематизацию новой литературы, и редактирование систематического каталога, процесс творческий, требующий знания предмета, и организацию выставок, и составление указателей. Все это очень любила и выполняла с увлечением.

Помню свои огромные (на весь лестничный марш, вдоль которого установлены витрины, вестибюль, верхние площадки в старом здании) юбилейные выставки, посвященные Л. Толстому, Н. Гоголю, А. Чехову. Делала их по типу музейной экспозиции с использованием прижизненных публикаций их произведений в периодике (наш прекрасный фонд дореволюционных журналов позволял это делать), других редких изданий, разнообразного иллюстративного материала, многочисленных цитат. Я и сейчас вижу момент их открытия. Работала над ними по 1,5–2 месяца. (Все это могла делать, потому что сама себе определила ненормированный рабочий день). Звучит хвастливо (простите), но выставки были действительно хорошими.

О всех выставках писала заметки в университетскую и харьковские газеты. Их очень много было, в основном без подписи (не знаю, учтены ли они в библиографии ЦНБ)6.

Помню, однажды поставила выставку о Суворове. Нашла тогда первое издание «Науки побеждать» и написала об этом в «Красное знамя». На следующее утро до начала работы у библиотеки меня ждал какой-то генерал. Он прочел заметку, страшно заинтересовался и прибежал посмотреть книгу.


1М. Г. Зельдович в последние годы с семьей сына проживает в Польше.

2Отец В. К. Мазманьянц в то время работал в ЦК союза железнодорожников Юга.

3Школа находилась на ул. Малой Панасовской, где теперь располагается Центр профессионально-технического образования № 4.

4Р. А. Ставинская в это время (а перед тем – в эвакуации) работала библиотекарем на заводе им. Ф. Э. Дзержинского (ФЭДе), по месту работы мужа.

5Работала заместителем директора ЦНБ.

6Эти публикации в указателе «Історія Центральної наукової бібліотеки Харківського університету (1805-1992)» учтены.

(Продолжение следует)


Дорогие со-универовцы!

Присылаю несколько рассказов с воспоминаниями об альма-матер из моего документального романа, получившего премию и определенное признание в мире. Это несколько отличается от стиля и формата тех воспоминаний, которые я увидел на сайте, но, надеюсь, оживит веб-страницы воспоминаний и покажет, в каких непростых обстоятельствах помогает университет своим выпускникам.

Вопрос дозы:

Университет

Памяти Марка Самойловича Новаковского, доцента кафедры неорганической химии Харьковского университета

Год 1975-й. До взрыва на Чернобыльской АЭС – 11 лет. Чего никто не знает.
1 сентября. «День знаний» – первый день учебного года.
Моя самая первая лекция в университете. По моей будущей специальности – химии.
Между окном и черной доской (по сравнению со школьной, она непривычно узкая и длинная) за трибуной-кафедрой стоит низенький лектор – пожилой, одутловатый, в видавшем виды пиджаке:
– Что такое для вас химия?
В залитой солнцем аудитории почти все – вчерашние школьники. Тишина. Призадумались…
Сразу нескольких ребят:
– Взрывы!
«Смех в зале».
Девушка, шутя же, возражает:
– Нет – яды!
«В зале» – хохот. Первый хохот вчерашней абитуры – а сегодня уже полноправных студентов: мы прошли, мы поступили, мы тут учимся, мы тут можем шутить и даже смеяться!
Лектор – размеренным голосом:
– Взрыв – это химическая реакция, идущая с очень большой скоростью… Вы узнаете, какие факторы влияют на скорость реакций, и научитесь ею управлять…
За окном – сентябрьское многоцветье доживающей свой век листвы. Доцент смотрит за окно, потом – в аудиторию. Мы – его последний курс, и – здравствуй, пенсия… Продолжает:
– …А вопрос о ядах в химии – это вопрос дозы. Съешьте пачку обычной соли – и вы отравитесь. А ядом мышьяком в малых дозах – пользуются как лекарством. Другой известный яд – стрихнин – применялся когда-то как допинг (в очень малых дозах, конечно). В научной литературе описан иной случай: женщина выпила свежий морковный сок – два стакана – и отравилась этим полезнейшим напитком. Насмерть… Ее не очень здоровая печень не выдержала такой витаминной нагрузки… Так что всё решает доза. И хорошего, и плохого. Точнее, доза определяет, когда хорошее переходит в плохое – и наоборот, «плохое» становится полезным…
Он оглядывает аудиторию:
– Вопрос ДОЗЫ.

…За окном, очищая места для будущих, уже после зимы, салатных весенних почек, слетают разноцветные, отжившие свой век листья и, тихо шурша, присоединяются к своим отлетевшим собратьям, – входя в новый круг вечнодвижущейся природы…

Документальный роман «ЖИВАЯ СИЛА» Сергея Мирного, выпускника химического факультета 1980 г. и офицера радиационной разведки в Чернобыле в первые месяцы аварии, получил 2-ю премию на конкурсе на лучшую документальную книгу 2009 г. в Украине и был переиздан в России и Венгрии массовыми тиражами.

Сергей Мирный – известный эксперт по комплексной ликвидации радиационных и экологических аварий, писатель и киносценарист. Живет и работает в Киеве.


А. Е. Чурилов,
выпускник РФФ 1962 года

МОЙ ПУТЬ

Фрагменты рукописи

… Студентом я стал в 1957 году. Закончив Чугуевскую среднюю школу № 1 с золотой медалью, поступил на радиофизический факультет Харьковского государственного университета быстро, после короткого собеседования с его деканом А. И. Терещенко. Это был последний год, когда «золотые» медалисты имели такие преимущества. Я мог бы отдыхать до сентября, но, поговорив со случайными знакомыми – тоже медалистами, поступившими на другие факультеты, – решил пойти с ними в комитет комсомола ХГУ, чтобы отработать две недели на строительстве новых корпусов университета на пл. Дзержинского. До нас дошел слух, что отработка является обязательной, хотя на самом деле это было не так. В комитете радостно удивились, и пришлось нам отправиться на рытье траншеи под высоковольтный кабель перед внутренним двором нового здания ХГУ (в этот двор выходят сейчас окна радиофизического факультета).

В течение двух недель я каждый день ездил из Чугуева в Харьков, чтобы сначала рыть эту канаву, а потом… Потом оказалось, что задание было неправильным и рыли мы не там – в аккурат посередине нашей траншеи обнаружилась подземная часть защитного заземления, то есть приваренная к подземным же металлическим стойкам стальная полоса, из-под которой нам пришлось с трудом выгребать землю. Команда «отбой» поступила, когда довольно длинная траншея была уже готова. Мы ее засыпали и отправились на другие работы. А о нас в университетской газете написали как о «добровольцах, изъявивших желание поработать на стройке…

… Наш курс был сначала разделен на четыре группы по 25 студентов каждая: Р-11, Р-12, Р-13, Р-14. Первая цифра соответствовала году обучения. Я попал в Р-12. Через год наша группа стала именоваться Р-22, еще через год – Р-32. На этом ее история, как и история остальных групп, закончилась. Произошло разделение по кафедрам. И разделение для многих долгожданное.

Дело в том, что в процессе учебы, по мере того, как крепли наши интеллектуальные мускулы, росло и наше самосознание. В юности люди почему-то спешат стать взрослыми и самоутвердиться (не подозревая, что, повзрослев, они будут с тоской оглядываться на свои молодые годы, считая их лучшими в своей жизни). Среди нас (кажется, на третьем курсе) начался ропот: «Сколько можно учить какие-то общие дисциплины, мы уже созрели для своей специальности! СВЧ давайте!» «СВЧ» (СверхВысокие Частоты) – эта не до конца еще понятная аббревиатура манила своей загадочностью и смутно угадываемыми в ней научными горизонтами. Слухи о брожении умов дошли до декана, и Алексей Иванович Терещенко высказался по этому поводу перед нашим курсом, заявив, в частности: «СВЧ хотите? Да если вам сейчас дать волновод, вы скажете, что это просто трубка!» Слова эти я хорошо запомнил, а смысл его выступления сводился к тому, что надо еще учиться и учиться. Понемногу все утихло.

Я выбрал (почему, точно сказать не могу) кафедру физики СВЧ. Перед разделением мы сфотографировались всей группой Р-32 на память. Это фото-виньетку я храню до сих пор. Иногда я смотрю на него и на фотографии в нашем выпускном альбоме и думаю: «Какие умные, развитые лица!» Невольно вспоминаются слова Ф. М. Достоевского о том, что студенчество является своего рода подвигом, потому что не каждый молодой человек решится пять лучших лет своей жизни посвятить нелегкому изучению наук.

Кафедр на нашем факультете было шесть, но из всех как-то выделялась кафедра радиофизики. Мы называли этих ребят теоретиками, да они, в сущности, таковыми и были. Мало того, что само слово «теоретик» внушает некоторое почтение, но там работали на вычислительной технике! Помню, как мы, несколько студентов, посматривали из коридора нашей кафедры на окна то ли физфака, то ли мехмата: там стояла ОНА – Электронно-Вычислительная Машина! Наши сокурсники с кафедры радиофизики были допущены к ней! Это казалось священнодействием, хотя, по сути, ничем особенным не являлось…

… При Советской власти ежегодно в Международный день солидарности трудящихся 1 Мая и очередную годовщину Великой Октябрьской социалистической революции 7 ноября по всей стране устраивались праздничные демонстрации трудящихся перед трибунами, на которых стояли и приветствовали народ партийные и советские вожди разного калибра – в зависимости от места проведения демонстрации. Официально участие в демонстрациях не являлось обязательным, но считалось делом чести и проявлением советского патриотизма, а потому стимулировалось силовыми методами – по сути, незаконными. Студентам накануне праздников объявлялось: «Те, кто не пойдут на демонстрацию, будут лишены стипендии». Вряд ли эта угроза могла быть выполнена, но… береженого Бог бережет. Моих однокурсников, чьи родные жили далеко от Харькова, отпускали на праздники домой, а мне приходилось оставаться, чтобы утром в составе колонны продемонстрировать свою верность Коммунистической партии и Советскому правительству. Однажды даже с прибылью. Поясню.

Году примерно в 1960-м сестра привезла мне из Москвы модное пальто производства ГДР. Это было событием, потому что такую вещь в харьковских магазинах купить было невозможно. Пальто обладало тремя свойствами, превращающими его в бомбу для многих граждан СССР (в основном, небогатых, которым в тяжелое послевоенное время было не до красот в одежде): оно было светлым, оно было коротким, и, наконец (о ужас!), у него был капюшон. Сколько я из-за этого пальто натерпелся! Тогда в стране одежда и обувь были грубыми, некрасивыми и никак не соответствовали мировым направлениям в моде. А я к тому же еще и узкие брюки носил! В моем Чугуеве женщины, показывая на меня пальцем, кричали друг другу через улицу: «Смотри, какой пошел!» Другие не раз в лицо называли стилягой. И даже в гораздо более продвинутом Харькове некоторые девушки стеснялись ходить рядом со мной. Из трамвая или троллейбуса я приносил в капюшоне чьи-то использованные билеты, а после ноябрьской демонстрации обнаружил в нем несколько конфет – вот вам и прибыль! Но эту щедрость неизвестных доброжелателей я не оценил, конфеты выбросил и впредь старался быть осторожным в местах скопления людей. Спустя несколько лет многие очернители моды тоже стали носить более модные вещи – узкие брюки, короткие пальто и т. п. От прогресса не уйдешь. А я на своем опыте убедился, что быть на острие прогресса не очень уютно: могут и не понять! Что же касается пальто, то капюшон я в конце концов отрезал, еще позже перекрасил пальто в более темный, коричневый, цвет (это уже из соображений практичности). Жить стало спокойнее.

НАШИ ПРЕПОДАВАТЕЛИ
Не все они, к сожалению, остались в памяти…

И. Э. Бейлис

Преподавал политэкономию капитализма. Запомнился мне своими резкими выкриками во время лекций, вызывавшими смех студентов. Например, его громогласное: «Сделаем маленький перерыв! Совсем небольшой перерывчик сделаем!» Или: «Так вот же в чем дело!!!» Если кто-то дремал, то тут же просыпался. Я сразу заподозрил, что Бейлис немного ерничает. На экзамене я в этом убедился – здесь он уже выглядел серьезным, собранным человеком.

А. И. Беседовский

Преподавал нам дисциплины «Общая электротехника» и «Теоретические основы радиотехники». Лекции А. И. Беседовского отличались своеобразным артистизмом, в них сочетались замечательное владение материалом, особенно электротехники, и очень точная и в то же время свободная манера изложения (например, выражения типа «Да не забыть бы здесь извлечь квадратный корень!»). На одной из лекций он на доске нарисовал какую-то электрическую схему, построил для нее векторную диаграмму и сказал: «В этой точке схемы будет высокое напряжение. Не имея диаграммы, можно не знать об этом, прикоснуться здесь, и сразу с кат.., с кат..!», и не решился договорить. Я сидел рядом с Сашей Тупиком, и он со смехом сказал мне: «С копытОк!» Но, скорее всего, Беседовский хотел сказать: «С катушек!»

При всей своей высокой квалификации он был человеком настроения и хорошо попортил нервы студентам. Помню такой эпизод. Перед экзаменом мы собрались у двери аудитории в ожидании Беседовского. На всякий случай, чтобы его «нейтрализовать», купили роскошный букет цветов. Появляется Беседовский с мрачнейшим выражением лица, и среди нас слышится испуганное: «Ох!!!» Тут он видит цветы и с просиявшим лицом восклицает: «Какая прелесть!» Все облегченно вздохнули. Ему опасно было портить настроение на экзамене – тогда доставалось всем. Один из наших студентов неудачно сострил, взяв билет. Беседовский разозлился и, говорят, пошел «косить».

Красоту он ценил не только в цветах. Как-то во время лекции из расположенного рядом с университетом зоопарка через раскрытые окна аудитории донеслась музыка. Он сделал паузу, прислушался и спросил: «Знаете, что это? Финальный вальс из «Щелкунчика». Все с уважением переглянулись.

Он очень строго следил на экзаменах за тем, чтобы студенты не списывали. Для сравнения: при сдаче экзамена по предмету «Электрорадиоизмерения» на кафедре радиоизмерений можно было готовиться к ответам по полученному билету где угодно, хоть на другом конце Харькова. Я, взяв билет, спустился несколькими этажами ниже, в одну из комнат радиофака. Подготовился, пришел к экзаменатору (кажется, к В. П. Шейко) и положил перед ним исписанные мною листки. Он бегло взглянул на них, отодвинул в сторону и сказал: «Ну здесь, конечно, все в порядке. А теперь давайте поговорим». И стал задавать вопросы по всему прочитанному курсу. Не знаю, какой подход к списыванию лучше.

Через несколько лет после окончания университета я, будучи в Харькове, стоял на троллейбусной остановке на пл. Советской Украины (теперь пл. Конституции), у монумента в честь провозглашения Советской власти на Украине, и увидел Беседовского, едущего в троллейбусе. Он сидел у окна, тоже заметил меня, улыбнулся и кивнул. Узнал! Больше мне его видеть не пришлось.

Умер он довольно рано – в день своего 50-летия, в результате инфаркта. Его было искренне жаль. При всей сложности своего характера, он оставил яркий и хороший след в памяти.

А моя тетрадь с конспектами лекций А. И. Беседовского цела до сих пор – после окончания университета приходилось не раз в нее заглядывать при расчете некоторых электрических схем и построении векторных диаграмм.

Я. П. Бланк

Этого преподавателя высшей математики хочется называть по имени и отчеству: Яков Павлович. Прекрасный знаток своего предмета, замечательный лектор и, наконец, просто интеллигентный человек. У него были манеры барина и очень спокойный стиль чтения лекций с неким что ли шиком. Его выговор «правило Льопиталя» я помню до сих пор. На одной из лекций он разъяснял нам понятие алгоритма и рассказал: «Я иногда помогаю соседскому мальчику, школьнику, выполнять домашние задания по математике. Как-то он говорит: «Дайте мне способ решать все задачки, чтобы я не обращался к Вам за помощью». Пришлось ему объяснить: «Нет такого алгоритма, то есть определенной последовательности операций, с помощью которого можно решать все задачи».

Яков Павлович участвовал во встрече нашего курса в 1972 г. – сидел в «президиуме» на кафедре аудитории, в которой мы собрались. Даже выступил и пожелал нам плодотворно трудиться на благо нашей Родины.

Б. М. Булгаков

О Борисе Михайловиче Булгакове я всегда вспоминаю с теплотой. От него и веяло теплом и добродушием. Вот перед ним я испытываю чувство вины. Когда он принимал зачет по теории колебаний, кто-то из наших появился во флигеле на Валерьяновской, где я в тот момент готовился к зачету, и объявил: «Ребята, бегите сдавать! У Булгакова можно легко списать!» Я не устоял и помчался, хотя сдавать должен был на следующий день или еще позже. Прибежал, а почти все уже сдали, осталось человека два-три. Досталась мне пересчетная схема и еще что-то. Списать действительно удалось, схему я перерисовал, хотя смутно представлял себе, что это такое. Отвечая по билету, я к тому же, наверное, отвлек Бориса Михайловича вопросом: «Это только теория или пересчетная схема применяется на практике?» Он объяснил, что да, применяется. Мы еще о чем-то немного поговорили, и зачет я получил. А теория колебаний так и осталась для меня почти белым пятном. Впоследствии я пожалел об этом – знания не бывают лишними, и если сразу что-то не получил, то потом очень трудно или даже невозможно наверстать упущенное. «Не будешь торопиться в учении – рискуешь вообще упустить его» (китайская народная мудрость).

Рассказывали о таком случае. По университетскому двору (еще на ул. Университетской) двое или трое студентов с трудом тащили какой-то крупный блок. Позади шел Б. М. Булгаков. Когда эти ребята остановились передохнуть, он подошел, взвалил блок себе на плечо и спокойно понес дальше. Сильный был человек.

Борис Михайлович был на встрече нашего курса в 2007 г. (знаю это только по рассказам и фотографиям, так как мне участвовать в этой встрече не удалось). В 2008 г. его не стало…

И. Г. Витензон

Он выглядел скромным и сдержанным человеком. Мне очень нравились его лекции по теоретической механике. Для них было характерно красивое, точное, очень выверенное изложение материала. Иногда я даже откладывал ручку и просто слушал – не хотелось отвлекаться на конспектирование. Хотя на «отлично» теормеханику сдать не удалось – получил только «хорошо».

Д. Р. Долгополов

Преподавал предмет «Термодинамика и статистическая физика». Запомнились его слова: «Многое из того, что мы вам преподаем, вы, конечно, забудете. Но главное, чему мы вас хотим научить, – это умение думать». В справедливости его слов многие, наверное, убедились впоследствии, в своей самостоятельной жизни.

Л. Е. Паргаманик

Вот чьи лекции я, да и не только я, слушал с большим удовольствием! Какое-то сочное и очень ясное изложение материала, приятная, улыбчивая манера поведения. И сдал я квантовую механику легко на «отлично» – достался билет по уравнению Шредингера, остальные вопросы не помню. Я сел за первый стол и быстро подготовился. Такое мне удавалось не всегда.

В. М. Седых

Мой руководитель на кафедре физики СВЧ. Я делал у него дипломную работу. Очень хороший человек, спокойный и уравновешенный. Однажды я включил СВЧ генератор, а на выходе – никакого сигнала. Я и так, и этак – ничего! Кто-то из лаборантов подошел и говорит: «Надо менять клистрон». Я – к Седых: «Можно вскрыть генератор? Клистрон менять надо!» Он засомневался. Другой сотрудник кафедры щелкнул переключателем, и генератор заработал. Оказывается, до этого он был включен в режиме внешней модуляции. Виктор Матвеевич посмотрел, сказал: «Я проявил мудрость, не разрешив менять клистрон!» и как-то засмущался. Но слова о «проявленной мудрости» я взял себе на вооружение.

Я встретил В. М. Седых в университете через несколько лет после выпуска, когда уже работал на заводе. Он узнал меня, поинтересовался, как дела, и пожелал успехов. Умер он довольно рано – говорят, от рака головного мозга.

В. П. Шестопалов

Умный, талантливый человек, читал нам электродинамику. В 1960 г. создал в ХГУ одну из первых в СССР кафедр радиофизики (с 1975 г. – кафедра теоретической радиофизики), до 1973 г. ею заведовал. С 1973 по 1993 год был директором ведущего Института радиофизики и электроники HAH Украины. Он принимал у нас экзамен в конце сессии, остальные предметы я сдал на «отлично», а вот электродинамику на «отлично» не осилил. Виктор Петрович, объявив «хорошо», раскрыл мою зачетку, увидел оценки и сказал: «Ну вот, а мог бы и двадцаточку прибавить». Он имел в виду повышенную стипендию. Я ответил: «Что заслужил, то и получу». Он посмотрел на меня с удивлением: «Ишь, как ты правильно рассуждаешь!» В тот раз заработать повышенную стипендию мне не удалось.

Ю. В. Шубарин

Доцент кафедры физики СВЧ, читал нам курс антенн сверхвысоких частот. Простой, очень скромный и приличный человек, знаток своего дела. Я хорошо помню, как иногда звал его к висящему в коридоре телефону: «Юрий Васильевич!!!» (И откуда у меня такой зычный голос брался?) Он буквально вылетал в коридор, я говорил: «Вам звонят» – и протягивал телефонную трубку. Портрет Юрия Васильевича висит в рабочем кабинете Коли Горобца. Ю. В. Шубарин был научным руководителем его кандидатской диссертации. В том, что Коля стал кандидатом наук быстро, через каких-то три с половиной года после окончания университета, есть, несомненно, и заслуга его руководителя. У них было очень хорошее творческое содружество.

Майор Губер

Вальяжный, раскованный, первое занятие (не помню, какой предмет он вел на военной кафедре) начал со слов: «Для большей интеллигентности откроем схему!» – и отодвинул шторку перед какой-то схемой, висящей на стене. Рассказывали, что однажды во время занятий он подошел к окну и, увидев студенток химфака, вышедших во время перерыва погреться на солнышке, вздохнул: «Какие девочки! Мне бы … ваши годы и мой опыт!» На нем аршинными буквами было написано … гм, для большей интеллигентности скажем: «Женолюб». Каждому свое, как говорил Цицерон. Губер был, может быть, и неплохим парнем, вот только с седьмой библейской заповедью у него имелись проблемы.

Полковник Мухачев

Интеллигентный офицер, умный, развитый, участник Великой Отечественной войны, о которой он иногда вспоминал. Например: «Некоторые говорят, что наши автоматы ППШ были плохими. Но, бывало, идут немцы в атаку, стреляя на ходу из автоматов, и до нас не достают. А мы их своими ППШ достаем!» Или о налете немецкой авиации: «В небольшую щель в земле умудрились забиться, спасаясь от бомб, три человека. У того, кто был сверху, весь бушлат на спине был изорван пролетающими над землей осколками. После налета я попросил всех троих снова влезть в эту щель. Как ни старались, не получилось!» Еще он рассказывал, что на войне солдаты окапывались «с любовью» – это могло спасти им жизнь. О Мухачеве говорили, что он вольнодумец, иначе сделал бы гораздо лучшую военную карьеру.

Я досадно «срезался» у него на экзамене. Ответил на все вопросы – и по билету, и на дополнительные, – а он возьми и спроси: «Какие боевые отравляющие вещества являются нестойкими?» Я в ответ: «Иприт и люизит». «Ну вот, – говорит Мухачев – а я собрался Вам пятерку ставить! Иприт и люизит – классические стойкие ОВ». Результат – оценка «хорошо». Зато я на всю жизнь запомнил, к каким веществам относятся эти две отравы.

Капитан В. С. Рябинин

Строгий, спокойный, справедливый человек. Тоже не помню, что он нам преподавал. После окончания университета мне пришлось увидеть его на праздновании десятилетия нашего выпуска в ресторане «Родничок» на Павловом поле. Я и несколько моих однокурсников курили с ним на веранде ресторана, и он сказал: «Мы хотим, чтобы выпускники нашей кафедры были лучшими по сравнению с выпускниками других военных кафедр». Не знаю, удалось ли…

Подполковник Ярославцев

Читал нам курс радиолокации. Запомнилось его выражение «по углу месту». Студенты считали его жестким человеком, в противоположность капитану Рябинину. Через несколько лет после окончания университета кто-то из наших ребят (кажется, Саша Тупик) рассказывал, что теперь уже Ярославцев слывет добряком, а Рябинин – очень строгим преподавателем…

… Даже не верится, что прошло уже столько лет. Не все удалось вспомнить. Память – как мозаика из светлых и темных пятен, и светлых остается все меньше. Временами кажется, что та студенческая пора совсем рядом – протяни руку, и коснешься своего прошлого. Пережитое и сохранившееся в памяти спрессовывается в информацию, отражающую пройденный нами жизненный путь с его успехами и неудачами, радостями и горестями. Это, как книга, которую можно снять с полки и открыть на любой сохранившейся странице. О будущем так сказать нельзя, как бы мы его ни представляли и ни планировали. Оно нами еще не прожито. Дорога, лежащая впереди, станет частью нашей жизни, оставит свой отпечаток в памяти, только когда будет пройдена.

По-разному сложились наши судьбы. Жизненный путь любого, даже самого благополучного человека не бывает гладким и накатанным, у каждого свои взлеты и падения. Многих уже нет с нами. Все страшнее заглядывать в выпускной альбом с траурными рамками вокруг имен друзей. Какие ребята ушли из жизни! Очень больно думать об этом. Не знаю, прав ли С. Есенин в том, что «предназначенное расставанье обещает встречу впереди», но очень хотелось бы встретиться не только с родными, но и с друзьями ТАМ, куда нам всем суждено уйти.

Наши традиционные встречи становятся все менее многолюдными. С годами и распорядок их изменился – не стало шумных выездов за город, не та уже физическая форма. Но интерес к общению не угас, и встречаются мои однокурсники, как и прежде, охотно, радостно и весело.

Когда мы были молоды, жизнь выглядела бесконечной, а время, казалось, текло медленно, и его хватало на все. С годами оно летит все быстрее и быстрее. Теперь-то мы знаем, что под внешностью взрослого и даже пожилого человека скрывается молодая (разве что с поправкой на жизненный опыт) душа. И люди с особой теплотой обращаются в памяти к своим молодым годам, хотя они могли быть и не самыми благополучными в жизни. Поэтому встречи и общение с однокурсниками так дороги, они возвращают нас в молодость. Пусть мы не всегда понимали друг друга и не всегда наши отношения были идиллическими – вспоминать об этом я не хочу. Главное – то, что нас объединяет.


Аве Асоціації

Перед вами – копія аркуша з книги «Слобідська Україна. Історичний нарис. ХVII–XVIII ст.» А. Г. Слюсарського, надрукованої в 1954 році. Текст під фото – «головний корпус Харківського Державного університету. Архітектурне спорудження другої половини XVIII ст.» – підказує, чому саме ця вулиця зветься Університетською…

Вищезгаданій книзі із староуніверситетським фото було лише 10 років, а мені – 18, коли я вперше прибув до Харківського університету. З хвилюванням прислухався до урочистого бою годинникових курантів. Цікавився, хто ж той бронзовий стрункий юнак на гранітному п’єдесталі. І хоча йому, нашому Каразіну, уже 107 років, він такий молодий і привабливий! Чого не скажу про себе нинішнього, котрий в далекому 1971 р. отримав диплом і нагрудний знак орденоносного Харківського університету. Кращим серед його викладачів став Володимир Миколайович Боянович – досвідчений фахівець у літературознавстві. Навіть прізвище в нього є спорідненим з любов’ю до словесності: «Боян – знаменитый древнерус. певец-гусляр 2-ой пол. 11 – нач. 12 в. Впервые упоминается в «Слове о полку Игореве». Образ Б. воспроизведен в л-ре (А. Пушкин, Ю. Словацкий, И. Франко, М. Рыльский и др.) и иск-ве. Переносно Б. – поэт-певец» (Украинский советский энциклопедический словар, 1988 г.) І проживав Володимир Миколайович на вулиці із загадковою та пов’язаною з освітою назвою – Червоношкільна набережна! Філфак в 1970-х роках іноді відселявся з альма матер в якусь харківську школу, де в 1974 р. і відбулась моя остання зустріч з Володимиром Миколайовичем.

… В телевізійній програмі «Подробности» мене зацікавив несподіваний сюжет про наукову діяльність біолога Юрія Бояновича з ХНУ ім. В. Н. Каразіна. Я схвильовано дивився на обличчя цього вже сивочолого чоловіка в окулярах з роговою оправою. Саме такими окулярами користувався мій незабутній університетський викладач В. М. Боянович. І подумалось, що ці люди не тільки мають спільне прізвище, це – син і батько! Ще в 2008 р. я звернувся до Ю. Бояновича з листом, але відповіді не дочекався…

Та щасливим днем для випускника Харківського держуніверситету Бариби стало 13 грудня 2012 р. Слухав по телефону голос Вікторії Володимирівни Круглової, виконавчого директора Асоціації випускників, викладачів і друзів ХНУ імені В. Н. Каразіна. А вислухавши, стрімголов помчався до поштової скриньки, у якій уже знаходився надісланий нею лист. Тож дійсно: світ не без добрих людей.

Слава асоціації, аве асоціації! Чому в заголовку «аве»? Бо воно звучало з вуст чарівної Яни Бобрової на концерті в органному залі по вулиці Університетській, де колись знаходився найстаріший харківський вищий навчальний заклад – Харківський університет!

Павло Бариба, випускник Харківського держуніверситету 1971 р.


Свет в душе
О В. С. Когане (12.09.1914–07.09.2009)


… Последние три года своей жизни Владимир Соломонович особенно плодотворно трудился над историей своего родного института. В эти годы вышли из печати в соавторстве с В. В. Софроний две его очень нужные книги о сотрудниках УФТИ, участниках Великой Отечественной войны.

Большая и сложная книга «Физика и Харьков» оказалась последней, которую он успел закончить и увидеть за неделю до своего ухода.

Началом этой непростой и ответственной работы послужила моя статья с таким же названием, опубликованная в журнале «UNIVERSITATES» еще в 2004 году. Речь шла об исторически сложившемся уникальном комплексе научно-исследовательских институтов, выросших из первого Украинского физико-технического института (УФТИ). Институты первого и второго поколения, порожденные УФТИ, по широте, актуальности и результатам своей работы представляли собой, по мнению автора, своеобразную «Харьковскую академию физических наук».

Я пригласил Владимира Соломоновича Когана принять участие в развитии этой интересной темы. Он охотно согласился, и это, безусловно, благоприятно отразилось на судьбе будущей книги «Физика и Харьков». Созданию этой дерзкой по замыслу и, как потом оказалось, весьма сложной по исполнению книги в огромной мере способствовали его знания и опыт как успешного ученого и талант старейшего историка-летописца УФТИ, обладающего поразительной памятью.

Мы быстро нашли с ним общий язык. Способствовало этому единство взглядов по основным вопросам как исторических, так и современных событий в жизни нашей страны. Объединяло желание показать в полной мере роль и значение первого в Украине физико-технического института в развитии физики как науки вообще, так и конкретно в 13-ти институтах порожденной им своеобразной «Харьковской академии физических наук».

Предстояла большая и ответственная работа. Материалы с описанием результатов работы всех институтов по нашей просьбе были представлены их дирекциями. Разумеется, эта информация при сохранении ее содержания требовала осмысления и упорядочения в едином стиле изложения. Большое внимание было уделено качеству обширного иллюстративного материала и особенно фотографиям работников институтов от академиков до лаборантов.

Работать с В. С. Коганом над книгой «Физика и Харьков» было и легко, и в то же время подчас трудно. При всей своей интеллигентной покладистости и уважении к соавторам он мог проявлять принципиальную настойчивость в отстаивании своей точки зрения по тому или иному вопросу. Вопросов же в книге с таким (как считали некоторые) вызывающим и обязывающим названием, конечно, было много. К сожалению, не на все вопросы и сегодня находятся ответы.

Владимир Соломонович успешно справился с описанием многолетней деятельности весьма сложного по структуре и многообразию тематики близкого ему нынешнего ИФТТМТ – Института физики твердого тела, материаловедения и технологий ННЦ «ХФТИ». Ему же полностью принадлежит глава «Истоки физики в Харькове».

В. С. Когану была свойственна, пожалуй, дотошная детализация в описании событий и ситуаций. Но надо отметить, что это всегда было оправданным достоверностью и точностью изложения. В дискуссиях же часто побеждала его, скажем, предвзятая доброжелательность, особенно к коллегам по работе. Тогда резкие оценки тех или иных моментов в истории институтов «академии», не меняя сути дела, заменялись не менее убедительными, но более деликатными по форме. Часто в работе над книгой нам помогало его удивительно мягкое, я бы сказал, замедленного действия чувство юмора, рассчитанное на думающего собеседника.

Известный ученый профессор В. С. Коган, автор свыше 300 научных статей, всю свою жизнь плодотворно трудился над историей родного института. Кроме интересных и полезных книг «Кирилл Дмитриевич Синельников», «Его звали КД», «17 рассказов старого физика», «До и после», им написано множество информативных статей о коллегах – людях науки.


В. Т. Толок и В. С. Коган. Лето, 2009 г.

Владимир Соломонович Коган прожил долгую, правильную, праведную жизнь. Жил и трудился много и тихо, тихо и ушел, оставив после себя статьи и книги о родном Университете, УФТИ, коллегах-ученых, трудившихся с ним на одной ниве. Ушел, оставив добрую память у друзей и всех, кто его знал.

В. Т. Толок, коллега и друг

Подробнее о жизни и судьбе В. С. Когана – здесь.


Воспоминания о Владимире Федоровиче Лаврушине

(Цит. по: Орлов, В. Д. Владимир Федорович Лаврушин. К 90-летию профессора, ректора Харьковского университета в 1960–1966 годах / В. Д. Орлов // Universitates=Университеты : Наука и просвещение. – 2002. – № 2. – С. 44–47)

На кафедру органической химии, которой Владимир Федорович руководил больше трех десятилетий, я попал в 1959 году студентом второго курса. Поэтому о многих особенностях характера, о стиле работы Владимира Федоровича я знаю по собственному опыту.

Владимир Федорович Лаврушин лично проводил заседания студенческого научного кружка, где мы делали доклады. Чай и печенье (исключительно столичное) для студентов и сотрудников были обязательными атрибутами этих заседаний.

О своеобразной манере В. Ф. решать вопросы.

Буквально через два дня после моей защиты кандидатской диссертации (1969 г.) он вызвал меня в кабинет и спросил, намерен ли я работать дальше самостоятельно или буду по-прежнему при доценте Семене Вениаминовиче Цукермане. Подтекст (до этого у меня было два руководителя – Лаврушин и Цукерман, должен остаться один) я понял сразу, через месяц я написал в наш Вестник свою первую самостоятельную научную статью. Тут же получил своего первого аспиранта – С. А. Короткова. Через год второго. А дальше – пошло-поехало.

В начале 70-х меня уже доцента кафедры органической химии дважды настойчиво приглашали на заведование кафедрой лаков и красок в ХПИ, кафедрой химии в ХИСИ. И каждый раз, даже не дав мне задуматься, шеф (В. Ф.) в трех словах (ХГУ превыше всего) определял линию моего поведения.

В 1975 году меня стали вербовать на педагогическую командировку в Алжир; я дал добро (манили хорошие заработки) и начал учить французский язык. Шеф терпел месяца три, потом вызвал и прямым текстом сказал, что за три года моей работы за рубежом может исчезнуть моя должность на кафедре. Увидев обиду в моих глазах, добавил: «Это потеря времени. Я пойму Вас, если Вы поедете на год в научную стажировку и то, при условии, если это будет в университете США, Англии или Японии». Через год я был уже в США, в Пенсильванском университете.

1998 год. Я уже доктор наук, профессор, зам. зав. (де факто) кафедры, а у шефа заканчивается очередной срок. Намечается почти автоматическая смена зав. кафедрою. Но ожидалось повышение военной пенсии, и шеф просит меня подождать со сменой. 30 июня 1990 года я утром стал деканом, после обеда заведующим кафедрой, с которой связана вся моя жизнь. А 1 июля я, придя на работу, был потрясен до глубины души: на дверях кабинета шефа висела новая табличка, которую по его заказу изготовили заранее и которая извещала, что это уже мой кабинет. А сам шеф переехал в другую комнату, забрав с собой лишь свое любимое кресло.

В. Ф. Лаврушин

Владимир Федорович – конечно же, неординарный человек. А с такими людьми далеко не всегда легко поддерживать ровные отношения. В свое время на посту ректора он позволял себе игнорирование (пусть даже частичное) парткома, райкома, обкома КПУ, что в конечном счете сказалось на его административном положении (он был снят с поста ректора якобы за ошибки, допущенные на письменном вступительном экзамене по математике). По ряду вопросов он был принципиальным до жесткости. И вместе с тем, он очень ценил людей, которые любили университет, были преданы ему, работали во славу университета. Интерес к университету, к процессу его развития он сохранил навсегда. В свои 90 лет он отличался ясностью ума, имел удивительную память, интересовался событиями в мире, Украине, имел свое мнение о них.


Из книги И. М. Фишмана «Фрагменты жизни»

(Материал предоставлен членом Совета Ассоциации выпускников, доктором физико-математических наук, профессором, членом-корреспондентом НАН Украины, выпускником Харьковского университета и большим другом Ассоциации В. Т. Толоком, выступившим в свое время рецензентом данной книги)

О спорте

… В спорткомплексе ХФТИ на стенде размещена информация о том, что первыми организаторами спорта в послевоенном ХФТИ были М. М. Николаев и С. Н. Шумилов. Это совершенно не соответствует действительности. Начиная с 1946 года, А. И. Судовцовым и И. М. Фишманом были организованы две спортивные секции: волейбольная и теннисная. Ребята, регулярно тренируясь, добились значительных успехов во встречах со спортсменами ХПИ, ХИСИ, ХАДИ и других вузов. В состав волейбольной секции входили Крашенинников Н. И., Герман В. Л., Некрашевич А. М., Шифрон С. А., Судовцов А. И., Деревянский Н. И., Хоткевич В. И. В теннис играли: Вальтер А. К., Галкин А. А., Судовцов А. И., Фишман И. М., Герман В. Л., Любирский Г. Я. Тренировки проводили на стадионе «Динамо» и на кортах парка под руководством опытного тренера, которую все называли Таней. Институтские корты и волейбольные площадки никогда не пустовали. Когда приезжал Г. Н. Флеров, мы устраивали соревнования, в которых принимали участие Вальтер, Фишман и Судовцов. Потом организовали секцию настольного тенниса, куда входили Виноградов, Захаров, Фишман, Трофимов и позже – Каганов, Григорьев, Н. Березняк, Овчаренко. Потом уже официально было организовано ДСО «Наука», которое возглавили Судовцов и Фишман. У нас появилось финансирование, мы приобрели спортивную форму, лыжи, мячи, ракетки. Организовали лыжную, баскетбольную и футбольную секции. Начали принимать участие в различных соревнованиях, и в первенстве города. Институт стал пополняться молодыми кадрами выпускников университета. Выезжали на соревнования в Глазов, Киев, Ленинград. Спортивная жизнь бурлила полным ходом. И только в 1954 году, спустя восемь лет, появился в ХФТИ очень уважаемый мной М. М. Николаев, через некоторое время возглавивший совет ДОСААФ, занимавшийся важным, нужным делом, но функции имевший иные.

Молодые ребята из университета были очень активны, быстро включились в спортивную жизнь института, создав, по сути, новые команды. Особенно сильно выглядели волейболисты: В. Толок, Ю. Базаев, В. Старцев, А. Львов, Колесников, В. Пахомов, Ю. Панов, Г. Тихинский, Ю. Левченко. Баскетболисты, составляющие ядро команды: В. Дорошенко, А. Швец, В. Ерко, и ни в чем не уступающая мужчинам Аня Дорошенко. Вместо А. Судовцова в совет ДСО вошел С. Шумилов, с которым мы сразу нашли общий язык и еще много лет вместе дружно работали, руководя спортивной жизнью института. Наш спортивный коллектив участвовал в различных соревнованиях городского масштаба, проводимыми среди институтов Академии наук и организованными Минсредмашем для организаций нашего ведомства. Появились разрядники по различным видам спорта. С. Шумилов участвовал во многих соревнованиях по легкой атлетике. Ему удалось победить на Олимпиаде народов СССР, выиграв забеги на 400 и 800 метров. Мне посчастливилось завоевать кубок города по теннису, получить первый спортивный разряд, и в финале, победив мастера спорта, заработать один мастерский балл (по положению, действовавшему в 50-е годы прошлого века, для получения звания мастера спорта СССР нужно было в течение года на различных соревнованиях победить двух мастеров спорта и шестерых перворазрядников).

Для проведения полноценных тренировок требовался зал и спарринг-партнеры. Мы арендовали различные залы города, но они нас не устраивали. Зал стадиона «Динамо» был очень дорогой, зал Юридического института был очень низким и мяч постоянно ударялся в потолок, зал ХИМЭСХа нас не удовлетворял по выделенному нам времени. Я присмотрел хороший зал Сельхозинститута, находящийся на углу Пушкинской и Чайковского. С просьбой о предоставлении зала, написанном на фирменном бланке и закрепленной подписью директора института, я посетил директора Сельхозинститута, академика Алексея Никаноровича Соколовского. Он меня любезно принял, внимательно выслушал, связался по телефону с заведующим кафедрой спорта, который нам предложил очень неудобное время. Пришлось отказаться.

Должен заметить, что на протяжении всей моей спортивной деятельности была постоянная и очень существенная поддержка Антона Карловича Вальтера. На все наши просьбы он реагировал быстро, и не было случая, чтобы хоть в чем-то мы получили отказ. Даже во времена, когда у нас не было своего фонда, Антон Карлович выделял средства на приобретение спортивного инвентаря из директорского фонда. Вспоминаю, как перед соревнованиями на теннисных кортах Антон Карлович спросил, все ли подготовлено, не упущены какие-либо мелочи. Я бодро отрапортовал: «Корты приведены в полный порядок, имеется восемь запасных ракеток, достаточное количество мячей, назначены судьи, установлены дополнительные скамейки для зрителей, выделены молодые ребята для подбора мячей». Вальтер сказал, что я забыл еще об одном мероприятии. Я удивился, о каком.

– Вы не предусмотрели буфет.
– Это в мою компетенцию не входит, ОРС мне не подчиняется.

Антон Карлович распорядился, и был организован прекрасный по тем временам буфет. Пирожки с разной начинкой, коржи, булочки, пирожные и различные напитки, включая пиво. Играл институтский оркестр. Соревнования превратились в праздник. Московские гости были в восторге, заявив, что у них так не бывает. Вот так, весело и интересно, при поддержке Антона Карловича, кипела наша спортивная жизнь.

После неудачи с арендой зала я обратился к Вальтеру за помощью, рассказав о своем визите к Соколовскому. Он предложил посетить академика еще раз, передать ему привет и от свого имени попросить о выделении зала в удобное для нас время. Я попросил Антона Карловича черкануть коротенькую записку, но он ответил, что никакой необходимости не видит. Я немного боялся повторного визита и очень просил Вальтера хоть по телефону произнести пару слов. Он ответил, что это ни к чему. У меня были некоторые сомнения в успехе, но ничего не оставалось, кроме еще одного посещения Соколовского. Как и в первый раз, он любезно пригласил сесть и спросил, что меня привело к нему. Я передал привет от Вальтера. Он очень обрадовался, весь засиял, широко улыбался. Всего несколько минут назад передо мной сидел серьезный, спокойный человек, со строгим выражением лица.

Сейчас он совершенно преобразился, глаза его потеплели, он поинтересовался здоровьем Антона Карловича и сказал: «Какой он замечательный человек!» – и повторил: «Какой чудесный человек!» Я изложил суть дела и высказал предположение, что просьба Вальтера не останется неудовлетворенной. Соколовский воскликнул, какое может быть сомнение! И поинтересовался, какое время нас устроит? Я подал заранее подготовленный листок. Алексей Никанорович позвонил заведующему кафедрой спорта и продиктовал время, выделенное Физико-техническому институту. Просил передать большой привет Антону Карловичу. Я поблагодарил академика и собрался уходить, но он задумался и внимательно посмотрел на меня. Я понял, что он хочет что-то сказать и остановился. Соколовский сказал, что зал используется только для гимнастики и настольного тенниса, а игровые виды спорта проводить нельзя из-за огромных окон, стекла которых будут сразу же разбиты. Я успокоил Алексея Никаноровича, заверив, что через несколько дней на окнах будут стоять съемные, ажурные, красивые решетки, и только после этого мы приступим к тренировкам.

Много лет спортсмены ХФТИ пользовались этим залом, единственным, куда мы могли пригласить гостей, оставаясь в роли хозяев. Очень активным спортсменом был профессор Вениамин Леонтьевич Герман, увлекающийся волейболом, большим теннисом и малым. Человеком он был веселым, очень остроумным, иногда говорил афоризмами, любил шутки и обожал розыгрыши, иногда довольно злые. Вспоминается такой случай. Мы заказали два стола для настольного тенниса великолепному мастеру из Опытного производства, Василию Ивановичу Кислинскому. Один стол установили в цоколе Главного корпуса, а второй в Сельхозинституте. К нам приходили играть ведущие игроки «Спартака», «Динамо», «Локомотива», других обществ, и все единодушно отмечали, что такого стола им видать не приходилось. Герман поинтересовался, можно ли начать играть на только что изготовленном столе. Я пригласил его придти через пару дней, потому что краска местами еще не совсем высохла. Он осмотрел стол и объявил, это то, что ему надо. Смысл сказанного я понял только вечером, когда он появился с Семеном Яковлевичем Брауде, большим любителем тенниса. Герман играл всегда в манере нападающего, сильными ударами в разные стороны, гоняя противника. На сей раз он использовал короткие удары, и мяч опускался недалеко от сетки. Мы с ужасом наблюдали за происходящим. Брауде впервые выигрывал у Германа, вошел в азарт и ничего, кроме мелькавшего мячика, не видел. Носил он всегда элегантные костюмы, светлых тонов. На сей раз, доставая мячи у сетки, куда умышленно их направлял Герман, ему приходилось животом прижиматься к торцу стола, и темно-зеленые полосы не совсем еще высохшей краски четко отпечатывались в нижней части светло-бежевого пиджака.

Первую партию Брауде выиграл, и когда игроки менялись сторонами, он увидел весь этот кошмар. И, конечно, был расстроен. А Герман, как будто ничего особенного не произошло, предлагал продолжить игру, уверяя, что ничего страшного уже не произойдет, в крайнем случае, добавятся еще пара полос, ну какое это может иметь значение? И продолжал: «Ну чего расстраиваться из-за такой чепухи, ты же не бедный, завтра купишь еще пару костюмов, давай доиграем». А Брауде вздыхал, горестно глядя не испорченный пиджак, качал головой и вскоре молча удалился…

Волейбол УФТИ: В. Толок, Н. Крашенинников. Н. Деревянский, В. Кондратенко, А. Львов, А. Рыжак. 1952 год


23 августа – День освобождения Харькова от немецко-фашистских захватчиков

Воспоминания доктора биологических наук, профессора Харьковского государственного университета имени М. Горького Ю. Н. Прокудина об эвакуации из Харькова в 1941 году и жизни в военное время
(Цит. по: Хворост, Л. В. Шляхи у невідомість. Харківська університетська ботаніка і ботаніки у роки Другої світової: як це було / Л. В. Хворост // Universitates=Университеты : Наука и просвещение. – 2010. – № 4. – С. 42–56)

«…началось массовое обучение населения Харькова мерам борьбы с зажигательными бомбами и с последствиями разрушений от бомбардировок. Коллектив университета активно участвовал в этой работе. В учебных и лабораторных корпусах и общежитиях университета были оборудованы газо- и бомбоубежища, в том числе и в подвалах корпуса биофака на ул. Тринклера. На университетской территории, в том числе и в ботаническом саду на Клочковской, были вырыты траншеи и щели для укрытия во время бомбежек… Дежурства в ночное время несли сотрудники ботсада, включая и меня как проживающего на его территории…»

«Преподаватели и сотрудники университета в сентябре и октябре м-це выезжали из города в одиночку или небольшими группами, получая посадочные талоны для отправки в эшелонах в ректорате и партийном бюро университета, которые получали их в небольшом количестве от городского отдела по эвакуации…»

«По возвращении с “окопов” (из Залинейного) начались мои каждодневные хождения в ректорат и партбюро в надежде получить посадочный талон на выезд из Харькова. Но всегда оказывались более достойные претенденты на их получение. Дневные походы в центральный корпус на Университетскую улицу чередовались с бессонными ночами, когда мы с А. М. (Александра Михайловна Матвиенко, жена Ю. Н. Прокудина, впоследствии доктор биологических наук, профессор Харьковского университета; на то время доцент биологического факультета Харьковского университета. – Прим. Асс. ) почти в отчаянии “прорабатывали” всевозможные варианты эвакуации с малым ребенком на руках…»

«В последних числах сентября (а точнее, это было 29 сентября) совершенно неожиданно для нас позвонил в ботсад и вызвал меня к телефону В. И. Махинько (Владимир Иванович Махинько, впоследствии кандидат биологических наук, профессор, проректор по учебной работе Харьковского университета; на то время – доцент биологического факультета Харьковского университета. – Прим. Асс. ). Он сообщил, что есть возможность получить посадочные талоны на эвакуацию… Я помчался в университет и в скором времени уже был обладателем двух долгожданных документов, скрепленных печатью Исполнительного комитета Дзержинского районного совета депутатов трудящихся г. Харькова: Удостоверение в том, что Прокудин Ю. Н. с семьей (перечислены все члены семьи) направляется в г. Кзыл-Орда Казахской ССР. Выражается просьба к советским организациям оказать помощь в предоставлении квартиры и работы…»

«Не стану описывать долгого пути по Зауралью и пустынным районам Казахстана. Решение сложной проблемы питания при отсутствии продовольственных карточек и высоких ценах на продукты питания и хлеб на черном рынке. Выстаивание в очередях за котелком жидкого супа или рассольника на стоянках, опасаясь отстать от эшелона. Проблема питьевой воды или кипятка, топлива для “буржуйки” и множества других труднорешаемых в эшелонах проблем. Но мы… преодолевали все трудности нашего путешествия, надеясь на скорую встречу с земляками, с университетским коллективом, возрождающим университет на новом месте, в новых условиях. Но, увы, реальная действительность оказалась мало похожей на то, что мы себе рисовали в мыслях.

В одну из темных дождливых ночей конца октября наш эшелон подошел к станции Кзыл-Орда… На перроне нас встретил представитель местной администрации и вполне официально и уверенно на наши вопросы заявил, что никакого университета в Кзыл-Орде нет, что всех эвакуированных, приезжающих в Кзыл-Орду, они отправляют в дальние колхозы на поселение и работу в сельском хозяйстве. Нам советовал не выходить в Кзыл-Орде, ехать в Алма-Ату и там в Наркомпросе выяснять, где будет работать Харьковский университет.

При этом нам не сказали, что в Кзыл-Орде уже находится значительное число преподавателей, сотрудников и студентов университета, что ведется интенсивная работа по организации его деятельности. < …>

Что оставалось делать нам? Из обжитого теплого вагона выйти в дождливую холодную ночь на мокрый перрон, без каких-либо перспектив на ближайшее будущее?

Мы решили остаться в “теплушке”, ехать дальше и воспользоваться данным нам советом, выяснить все в Алма-Ате. Мы тогда еще крепко верили в “дружбу народов” и даже не допускали мысли, что это было лишь одно из проявлений “восточного гостеприимства”…»

«После того как мы проехали Чимкент и Джамбул, до нас дошли слухи, что эшелон в Алма-Ата не остановят… На “семейном совете” мы решили выгрузиться на станции Отар, оставить здесь семьи и “налегке” вдвоем с В. И. Махинько съездить в Алма-Ата. Так мы и сделали, временно поселив наши семьи в крохотной глинобитной хижине одного из станционных рабочих. < …>

В Наркомате просвещения в Алма-Ате мы встретили представителей Харьковского университета… Они нас поинформировали об истинном положении вещей… Нам посоветовали возвращаться в Кзыл-Орду, снабдив меня и Владимира Ивановича отпечатанными на министерском бланке направлениями…»

«< …> Возвратившись на станцию Отар, где мы оставили наши семьи, я узнал, что А. М. с заболевшим скарлатиной сыном находится в больнице станционного поселка. Обсудив с ней сложившуюся ситуацию… мы пришли к заключению о необходимости моего отъезда… в Кзыл-Орду. Договорившись о формах связи, оставив А. М. из нашего скудного резерва немного денег, я с тяжелым сердцем покинул Отар. < …>

10 ноября в Кзыл-Орду прибыл нарком просвещения… В. И. Махинько удалось получить назначение в Кзыл-Ординское медицинское училище на должность преподавателя ботаники, а я был направлен на работу… в Кармакчинский район (железнодорожная станция Джусалы) в Кармакчинскую среднюю (русскую) школу на должность завуча и преподавателя биологии, сообщив свой новый адрес А. М., которая продолжала еще оставаться с больным ребенком в больнице на станции Отар…»

«1942/43 учебный год в Кзыл-Орде для нашей семьи был самым тяжелым за все годы войны. Я был зачислен доцентом кафедры ботаники на ½ ставки и только с октября 1943 года… переведен на полную ставку доцента. А. М. Матвиенко лишь с 1 сентября 1943 года была зачислена научным сотрудником кафедры ботаники, а через месяц (с 1 октября, когда я был назначен и. о. декана биологического факультета) “согласно штатного расписания” зачислена доцентом этой кафедры. До сентября 1943 года ей места в ОУГУ не нашлось. Таким образом наша семья из трех человек в течение целого года вынуждена была существовать на мою зарплату доцента-полуставочника. < …>

Из харьковских ботаников в Кзыл-Орде оказались только три человека: профессор М. В. Клоков, с первых дней работы университета назначенный зав. кафедрой ботаники, доцент Ю. Н. Прокудин и доцент А. М. Матвиенко…»


Только воспитание и обучение делает человека человеком

Фрагменты воспоминаний о выпускнике геолого-географического факультета Харьковского университета Александре Николаевиче Истомине

О хорошем, что есть в каждом из нас

… 1951 г. – окончание средней мужской школы. 23 июня 1951 г. классный руководитель А. Н. Карпенко на выпускной фотографии написал: «Хотелось, Налик, чтобы ты спокойнее, увереннее и уравновешеннее развивал то хорошее, что в тебе есть. Помни, что наши собственные гнев и досада причиняют нам больше вреда, чем то, что заставляет нас гневаться». В 1976 г. (25 лет окончания школы), учитель напишет: «Налик, рад, что хоть капля моего труда и моей души – в тебе, хорошем». Еще через 5 лет (1981 г.) А. Н. Карпенко отметит: «Налик, время показало, что я не ошибся. И я счастлив. Дай бог тебе испытать подобное чувство. Это второе мое пожелание – через 30 лет». 31 мая 1986 г. классный руководитель напишет: «Счастлив, Налик, что сбылись мои прогнозы, – с лихвой».

Август 1951 г. – вступительные экзамены на геологический факультет Харьковского государственного университета, с 1 сентября – студент, повенчанный с геологией на всю жизнь. Учеба в университете и спорт – рука об руку, победы на вузовских соревнованиях (за университет) по лыжному спорту, народной и байдарочной гребле, велоспорту (50 км), легкой атлетике. В 50-е годы спорт в вузах был второй, не менее увлекательной, чем учеба, жизнью студентов. На соревнования «поболеть» выходили целыми курсами, группами от факультетов, устраивали спортивные вечера. Среди активных болельщиков оказалась и студентка биологического факультета ХГУ Лида Шевченко. Налик и Лида, встретив свой первый Новый 1953 год, уже никогда по жизни не расставались (только на время экспедиций и командировок).

Великие мысли надо выстрадать

Первый настоящий жизненный и производственный опыт – полевая практика после 3-го курса в с. Новая Швейцария Сталинской (Донецкой) обл., работа коллектором в геологоразведочной экспедиции треста «Укргеолнеруд». Недоедание, нерегулярное финансирование, отсутствие опыта обеспечить минимальные бытовые условия. Из письма от 06.07.1954 г.: «Несмотря на хорошую физическую подготовку, устаю. Может, потому, что в основном пьем воду – полтора ведра в день, без преувеличения. Пьем потому, что жарко и нас слабо финансируют. Вот так я впервые столкнулся с жизнью (меня до этого кормили родители!) и задумался: столько лет всему учили, а как жить – не научили…» А каждый день – полевые маршруты, описание обнажений, черчение схем… «Ругаю себя за ошибки, которые делаю в основном потому, что пишу машинально, записываю одну мысль, а думаю уже о другом. «Эх, научиться бы писать со скоростью мысли!.. Учиться, учиться и еще раз учиться – эти ленинские слова подходят везде, они определяют динамику жизни. Когда человек учится, он растет, живет, когда нет, то тлеет, умирает…».

И еще цитата из письма: «… Я предсказываю судьбы и поверь, это не трудно: жизнь людей, несмотря на бесконечное разнообразие, однообразна. Смысл один, да хорошо, если есть смысл и цель, а я думаю, что у 90% людей смысл и цель ограничены и сведены к элементарным представлениям о жизни… Нужно смотреть вперед, хоть немножко задумываться». Так в 21 год Саша Истомин развивал свои отношения и представления о прошедшем, настоящем и будущем.

Из письма 18.07.1954 г.: «Нашли новое, думали, что сделали великое открытие, оказалось – все уже десятки раз открыто и переоткрыто. Но мы не отчаиваемся, ищем даже в старом новое. Пока безрезультатно. Видно, до нас люди работали и думали лучше…».

Первое открытие пришло в период работы с дипломным материалом (1955–1956 гг.) – по споро-пыльцевому анализу А. Истомин установил нижне-средне-сарматский возраст отложений полтавского яруса в Украине.

Жизнь и мысль должны идти вместе, но дорогу пусть выбирает мысль

После окончания Харьковского университета А. Н. Истомин по запросу организации получает назначение в Украинский трест нерудных ископаемых «Укргеолнеруд» Госстроя СССР, где работает сначала инженером-геологом, затем с 1957 г. – начальником геологоразведочной партии с совмещением обязанности геолога. Круг вопросов – съемка, поиски и разведка различного сырья для стройматериалов (глины, пески, асбест, пильный и кристаллический известняки и др.), составление отчетов, защита запасов. Мечты о научной работе не дают покоя. Вот она, любовь к науке, привитая в университете!..

Лидия Петровна Истомина, выпускница биологического факультета Харьковского университета, кандидат биологических наук


Несколько слов о физтеховской системе образования

Хотелось бы подчеркнуть, что физтеховское образование не возникло на пустом месте, у него были предшественники, имевшие те же цели, хотя и иное название. Начало создания физтеховской системы образования в СССР относилось к 50–60-м годам прошлого столетия – времени «холодной» войны и жесткой конкуренции между СССР и США в гонке вооружений. В эти годы появилось название «физтех». Я же имею личный опыт знакомства с физико-техническим образованием лет на 30 более продолжительный: сначала (до войны) в качестве студента, затем аспиранта физико-математического факультета Харьковского университета, затем (после войны) в качестве научного сотрудника, ученого секретаря, начальника лаборатории ХФТИ (УФТИ, ФТИ АН УССР, а ныне – ННЦ «Харьковский физико-технический институт»).

Еще будучи студентом, я выполнял свою курсовую работу (4-й курс, 1938 год) в криогенной лаборатории УФТИ у Л. В. Шубникова. Со мной там же выполняли свои курсовые работы мои однокашники – будущий академик НАН Украины, директор ДонФТИ НАН Украины, ныне носящего его имя, А. А. Галкин, будущий заместитель директора ФТИНТ НАН Украины, заслуженный деятель науки Украины – Б. Н. Есельсон и другие. А. А. Галкин и Б. Н. Есельсон к тому времени уже два года совмещали учебу в университете с работой лаборантами в УФТИ. Руководителем наших курсовых работ был будущий ректор Харьковского университета и будущий член-корреспондент НАН Украины В. И. Хоткевич. В те годы работал в криогенной лаборатории УФТИ и будущий основатель ФТФ ХГУ, а затем в течение многих лет его декан Г. А. Милютин. Они оба пришли в УФТИ еще в начале 1930-х годов после окончания физико-механического факультета ХММИ (после войны вошедшего в состав ХПИ). Физмех ХММИ был создан одновременно с УФТИ (по примеру физмеха Ленинградского ЛПИ) с целью подготовки кадров инженеров-физиков для УФТИ. Подобно директору Ленинградского ФТИ – академику А. Ф. Иоффе, возглавлявшему физмех ЛПИ, физмех ХММИ возглавил директор УФТИ академик И. В. Обреимов. Преподавали в нем основатели УФТИ, недавние выпускники Ленинградского физмеха, бывшие сотрудники ЛФТИ, будущие академики – Л. Д. Ландау, А. И. Лейпунский, К. Д. Синельников, А. К. Вальтер и другие. Вскоре в УФТИ пришли на работу и выпускники Харьковского физмеха (многие из них уже работали в УФТИ, учась на физмехе), кроме упоминавшихся выше В. И. Хоткевича и Г. А. Милютина, это были будущие академики АН СССР Е. М. и А. М. Лифшицы (затем они переехали в Москву, поступив на работу в институт физ. проблем АН СССР к академику П. Л. Капице), будущий научный руководитель созданного после войны в Харькове института химреактивов (нынешний НТК «Институт монокристаллов») В. И. Старцев и многие другие видные харьковские физики. Я, в послевоенные годы работая во ФТИ АН УССР, руководил дипломными работами студентов физфака ХГУ (физтеха тогда еще не было). Некоторые из них слушали в университете мои лекции по спецкурсам кафедры физики твердого тела, а после окончания приходили в ХФТИ на работу в различные лаборатории. Вначале 1960-х годов, работая ученым секретарем ХФТИ, я принимал участие в организации физтех факультета ХГУ, взаимодействуя с Г. А. Милютиным.

Еще до организации физико-технического факультета Харьковского университета (1962 год) существовала целая система физического образования, основанная на тесном взаимодействии научных и учебных учреждений. Важной составной частью этой системы были физико-механические факультеты технических вузов – непосредственные предшественники университетских физтех факультетов, использовавших опыт их работы, продолживших и развивших их традиции.

Коган Владимир Соломонович (1914–2009), доктор физико-математических наук, профессор. Работал в ХФТИ с 1945 года. Научные интересы – физика твердого тела, материаловедения и технологий. Участник боевых действий в Великой Отечественной войне (войска ПВО). Выпускник физического отделения физико-математического факультета ХГУ им. Горького (1939 г.)


У истоков Харьковского государственного университета.
20–30-е годы (Фрагменты воспоминаний)

Постановлением СНК от 21.VII.1933 г. структура Харьковского университета по учебной линии определялась в составе таких факультетов:

– физико-математический(Примерно через полгода физико-математический факультет был разделен на два факультета – физический и математический);

– химический;

– биологический;

– геолого-географический;

– исторический (позже было добавлено – с философским отделением);

– литературно-языковой;

– экономический с отделением экономгеографии;

– правовой.

Ректорат решил, как правило, деканами утвердить выдающихся ученых-профессоров, придав им заместителей из числа молодых энергичных преподавателей.

Деканом физико-математического факультета был утвержден профессор М. Н. Марчевский, заместитель К. Р. Иршенко.

Деканом химического факультета – профессор Ю. О. Габель, заместитель – Е. Е. Черкашин.

Деканом биологического факультета – профессор Г. Ф. Арнольд, заместителем Ильяс Гаибов.

Деканом геолого-геологического – профессор Д. Н. Соболев, заместителем – Ф. Н. Трепилец.

Деканом исторического факультета – профессор Н. М. Пакуль, заместителем – Д. И. Чепига.

Деканом литературно-языкового факультета – доцент Л. Д. Меняйло.

Деканом экономического факультета – профессор Капович.

Правовой факультет так и не был открыт, т. к. в это время существовал самостоятельный Институт Советского строительства и права, и руководство его добилось решения соответствующих органов не включать его в состав университета на правах факультета, а ректорат университета особо и не настаивал на этом. Открывать же правовой факультет при создавшихся условиях было не целесообразно, да и в проекте нашем его не было.

С целью обеспечения нормального развития научно-исследовательской работы Харьковскому государственному университету были переданы такие научные учреждения:

Институт теоретической химии, директором которого был утвержден доцент Салько.

Филиал Украинского зоолого-биологического института, ставший Зоолого-биологическим институтом; директором его был утвержден профессор А. В. Нагорный.

Филиал украинского геологического института, ставший институтом геологии, директором его был утвержден профессор Д. Н. Соболев (по совместительству).

Филиал Украинского ботанического института с ботаническим садом при нем, ставший Институтом ботаники. Директором его был утвержден профессор А. А. Коршиков, зав. ботаническим садом – М. М. Башинская, большой энтузиаст своего дела, человек исключительной настойчивости.

Не могу тут не сказать о такой, казалось бы мелкой детали: когда, бывало, утром заходишь в свой кабинет и видишь на столе роскошный букет цветов, то так и знай, что скоро появится Башинская и не уйдет, пока не добъется своего. Но уже если поручишь что-либо сделать Башинской, скажем, озеленить все общежития студентов, то она выполнит все поручения на отлично. Имя ее не должно быть забыто, ибо она много сделала для развития ботанического сада, и старые работники его добрым словом вспоминают имя М. М. Башинской.

Харьковская астрономическая обсерватория в составе астрономического и геофизического отделения, директором ее был утвержден профессор Н. Н. Евдокимов.

Институт географии и картографии, директором его был утвержден профессор И. И. Попов.

Украинский институт математики и механики, ставший Научно-исследовательским институтом математики и механики, директором его был утвержден крупнейший ученый – академик С. Н. Беренштейн.

Донецкая гидробиологическая станция – директором был утвержден профессор Л. А. Шкорбатов.

Для обеспечения университета научной литературой университету была передана Харьковская центральная научная библиотека (бывшая университетская). < …>

С полным правом можно утверждать, что в Харьковском императорском университете, почти с первых лет его существования, сложилась солидная материалистическая традиция по основным направлениям естественных наук. Достаточно назвать хотя бы имена профессоров математиков Т. Ф. Осиповского, М. В. Остроградского и А. Ф. Павловского, физика В. И. Лапшина, астронома П. А. Затеплинского, химика Н. Н. Бекетова, радиофизика Д. А. Рожанского, биолога И. И. Мечникова, окончившего Харьковский университет и начавшего в нем свою научную деятельность, и ряд других, которые работали в разное время в университете в дореволюционный период. К ним следует отнести выдающегося ученого, крупнейшего филолога, профессора Харьковского университета А. А. Потебню, который хотя не был естествоиспытателем, но высказывал материалистические взгляды на мир, с материалистических позиций рассматривал проблемы языка и мышления и т. п…

И хотелось бы заметить, что эту материалистическую традицию в 20–30-х годах, а затем и в последующие годы продолжали развивать в своих книгах, статьях, докладах и лекциях многие университетские профессора старшей генерации, работавшие в университете профессорами еще с дореволюционных времен, это прежде всего астрономы Н. Н. Евдокимов, Б. П. Герасимович, математики – Д. П. Синцов, Н. М. Душин, А. К. Сушкевич, химики – Г. Е. Тимофеев, биологи – Г. Ф. Арнольд, А. Д. Страхов, В. К. Залесский, геологи – Н. И. Дмитриев, Д. Н. Соболев, К. М. Савич-Заблоцкий и др. Это и более молодые ученые, ставшие уже в советское время профессорами, физики – А. А. Слуцкин, А. И. Лейпунский, А. К. Вальтер, К. Д. Синельников, математики – М. Н. Марчевский, Н. И. Ахиезер, Я. П. Бланк, химики – Е. С. Хотинский, Г. Е. Мухин, А. И. Киприянов, Ю. О. Габель, Л. М. Андриасов, А. Т. Давыдов, Н. П. Комарь, И. Н. Францевич (кстати заметить, окончивший одновременно два факультета: химический и физико-математический), биологи – В. И. Рыжков, А. В. Нагорный, А. А. Коршиков, И. Н. Буланкин, Э. Е. Уманский, Л. А. Шкорбатов, И. М. Поляков, Е. А. Финкельштейн (бывший в 20-е годы комиссаром ХИНО) и ряд других.

Хотелось бы вспомнить наших крупных ученых, отдавших много сил и энергии делу восстановления университета и его дальнейшему процветанию, как профессорам-литературоведам А. И. Белецкому и языковеду Л. А. Булаховскому, профессору истории Мирзе-Авакьянц, вспомнить добрым словом первого секретаря парторганизации университета С. Г. Богуславского, павшего смертью храбрых в Великую Отечественную войну в бою с фашистскими захватчиками, вспомнить вожака боевой комсомолии восстановленного университета И. М. Любарского – ныне доктора технических наук, профессора, лауреата Государственной премии УССР, вспомнить также ныне здравствующих бывших вожаков комсомолии физхимматинститута Льва Куртца и Петра Бугая.

Я. С. Блудов, философ, ректор Харьковского университета в 1933–1934 гг.


БЫЛОЕ И ПАМЯТЬ

(Продолжение)

Ирина

Но теперь о более интересном. Поженились мы с Ириной (Александровной Мирошниченко) в августе 1951 года, еще будучи студентами университета. Физик и филолог. Но филолог совсем необычный – классик! Специализация – латынь и древнегреческий! И физик тоже необычный – «спец».

1 августа явились в районный ЗАГС после положенного по закону раздумья. Вначале попали не в ту комнату, откуда нас почти вежливо прогнали. Там шло оформление чьей-то кончины. В нужную комнату постояли в небольшой очереди. Убогость темного тесного помещения, невзрачность «брачующей» нас неопределенного возраста женщины, ее равнодушный тон как-то незаметно сняли волнение. От этого важнейшего в жизни момента остался в памяти его финал: «Жених, с вас 15 рублей. Поздравляю. Следующий».

Накануне на рынке купил невесте свадебный подарок – босоножки. Не было у моей дорогой невесты и белого платья. У меня смокинг заменял пиджак сокурсника. Важной деталью были добросовестно начищенные ботинки. Не было у нас и надежно скрепляющих брак обручальных колец. Вот так счастливо и прожили «неокольцованными» последующие 55 лет.

В день свадьбы

Волейбол

В Харьковском университете продолжилась моя «спортивная карьера». Начало было эффектным. Толя Львов, Иван Прохода и я увлекались волейболом, играли прежде за сборные команды своих университетов в Одессе и Днепропетровске. Когда мы появились в Харькове, разыгрывалось первенство ХГУ. Многие годы здесь в волейболе господствовали геологи. Оно и понятно, на их факультет шли ребята в основном крепкие, спортивные. Физмат регулярно проигрывал геологам, занимая обычно второе место. Нам троим было интересно взглянуть, как же играют в Харьковском университете. Посмотрели на тренировках игру физматовцев и поняли – слабовато нападение. Предложили свои услуги капитану команды. Он решил рискнуть: предстояла игра с геологами, все равно результат заранее известен – проигрыш предрешен.

Наше появление на поле вызвало удивление у болельщиков физмата. Еще бы – заменили половину команды. Геологам же было все равно, но… только до начала игры. После первой же нашей подачи их лидер, безусловно, сильный нападающий, «сел в блок» высокорослого Львова. Удивление лидера сменилось досадой, когда это повторилось. Потом я сменил у сетки Львова и удачно провел несколько ударов. Это тоже было для геологов неожиданным – внешне я не был похож на нападающего, но средний рост компенсировался высоким прыжком. Короче говоря, внесли мы сумятицу в стан соперника. Первую партию геологи неожиданно для себя проиграли, но две последующих были напряженными. Наши болельщики охрипли от крика, на их глазах происходило невероятное – непобедимые геологи проигрывали! Хотя те уже воспринимали нас всерьез, но в упорной борьбе они все же «продули». Сенсация университетского масштаба! В итоге – бурный протест тренера геологов по поводу подставных игроков у физиков.

Протест был сходу отклонен – мы были готовы к этому и принесли на игру свои новенькие зачетные книжки. Пришлось геологам убедиться, что на физмате могут появляться новые студенты даже в марте. Мы стали сюрпризом для факультета, приобрели популярность у своих «фанатов». Кажется, в том году чемпионом Харьковского университета по волейболу впервые за много лет стала команда физико-математического факультета.

Вершиной моей спортивной «карьеры» было участие во Всесоюзной студенческой спартакиаде в 1950 году в Ленинграде в составе сборной волейбольной команды Харьковского университета. Тогда ХГУ представлял студенческий Харьков, выиграв отборочный турнир вузовских команд города.

Диплом – и…

В декабре 1951 года я окончил ХГУ. В моем дипломе записано: «Предъявитель сего тов. Толок Владимир Тарасович в 1950 г. поступил и в 1951 г. окончил полный курс физико-математического факультета Харьковского Государственного Университета им. А. М. Горького по специальности физики». Подписан диплом двумя выдающимися учеными, академиками: председателем ГЭК К. Д. Синельниковым и ректором ХГУ И. Н. Буланкиным 27 декабря 1951 года.

Выглядит интригующе: полный курс Харьковского университета за два года?

Конечно, в действительности по окончанию войны я учился семь лет, и, скажем так, в трех университетах. Но так сложилась моя судьба, что именно Харьковский университет был моим «главным» университетом, которому я обязан получением фундаментальных знаний в прекрасной науке – физике.

Еще одним университетом был Днепропетровский, в котором я учился в 1945–1950 годах, включая подготовительные курсы для получения среднего образования так называемого «аттестата зрелости».

Но, пожалуй, моим « первым университетом» надо считать Великую Отечественную войну, куда я «поступил» в ноябре 1943 года со школьной парты 10-го класса средней школы г. Махачкала и «закончил» в мае 1945 года как воздушный стрелок – радист бомбардировщика «Дуглас» авиации Черноморского флота.

ХФТИ

После окончания учебы все «спецы» были командированы в Москву в Министерство среднего машиностроения, «хозяина» всей атомной промышленности СССР, для распределения на работу. Большинство из нас были направлены на так называемые «объекты». В основном, это были закрытые города на востоке Советского Союза. Я и еще трое получили направление на «объект товарища Синельникова». И это – Харьковский физико-технический институт!

Да, это была большая удача! Я. просто вернулся в прекрасный институт, где успешно выполнил дипломную работу, которая была частью тематического плана.

ХГУ – ХФТИ

Говорить о родственной связи Харьковского госуниверситета и Физико-технического института – это не сказать почти ничего. Они совместно всегда выполняли и выполняют сегодня полезную работу по развитию отечественной науки. Об особенностях, задачах и целях общего дела можно судить на примере хотя бы одного направления – физики плазмы.

Нужно отметить, что идея создать единый комплекс, объединяющий научный и учебный институты, была реализована в Харькове задолго до того, когда это было сделано в МФТИ, МИФИ или в Академгородке в Новосибирске. Идея прозрачна: ученые научно-исследовательского института совместно с преподавателями института учебного целенаправленно готовят для себя пополнение. Уже во время учебы студенты получают самую свежую информацию о состоянии исследований в избираемой ими области науки, по существу, привлекаются к процессу научного поиска. Используется современная экспериментальная база НИИ для практики студентов. При этом у ученых имеется возможность в большой степени гарантированно находить среди студентов наиболее одаренных для научной работы.

В создании такого комплекса, как и в истории послевоенного становления и развития ХФТИ, снова видна огромная научная и организаторская роль академика К. Д. Синельникова (КД). В мае 1962 года в ХГУ им была создана первая в стране кафедра физики плазмы.

Но, пожалуй, история кафедры начинается еще с 1936 года, когда по инициативе КД в университете была введена специализация электроядерной физики. В 1936–1937 годах он руководил кафедрой электронных и ионных процессов на физическом факультете.

В 1956 году одновременно с началом широких исследований по физике плазмы в ХФТИ КД инициировал в ХГУ работы по изучению физических процессов в плазме газового разряда. Тогда же он начал читать курс по физике плазмы, который впервые вошел в учебную программу.

Первым заведующим новой кафедрой физики плазмы был сам Кирилл Дмитриевич, штатными преподавателями – Г. А. Милютин, Е. И. Ермолович, С. А. Тиктин, А. П. Страшко, совместителями – профессор Е. С. Боровик и доцент Б. Н. Руткевич. Для студентов 3–4 курсов вводился лабораторный практикум в отделе физики плазмы ХФТИ.

В ноябре 1962 года приказом по министерству высшего и среднего образования Украины в ХГУ был создан физико-технический факультет. В него вошли кафедры физики плазмы, теоретической и экспериментальной ядерной физики, физики ускорителей и материалов реакторостроения.

С 1963 года незаменимым пособием для студентов, специализирующихся в области физики плазмы, стала монография, написанная К. Д. Синельниковым и Б. Н. Руткевичем «Лекции по физике плазмы».

Предлагаемые сотрудникам кафедры темы научных работ тесным образом увязывались с тематикой ХФТИ. Большую помощь кафедре в учебном процессе в те годы оказывали сотрудники ХФТИ Я. Б. Файнберг, Е. С. Боровик, Г. Т. Николаев, Л. И. Крупник, В. Г. Падалка, В. А. Супруненко и другие.

За первое десятилетие своего существования кафедра физики плазмы подготовила 209 выпускников: 129 по физике плазмы и 80 по плазменной электронике. Многие из них начали работать в ХФТИ.

В 1966 году я был приглашен на заведование кафедрой физики плазмы по совместительству. К тому времени ко мне после безвременной кончины академика К. Д. Синельникова перешло руководство всеми исследованиями по физике плазмы и проблеме управляемых термоядерных реакций в ХФТИ.

Я начал курс «Способы создания высокотемпературной плазмы». Читал его буквально «с листа», по результатам наших работ по взаимодействию электромагнитного излучения с плазмой, высокочастотному и турбулентному нагреву плазмы, ускорителям плазмы, взаимодействию потоков плазмы с магнитными полями. Естественно, материал все время обновлялся, и у меня не было постоянного конспекта. Однако на второй год моего преподавания работы положение удалось исправить. Я давно заметил, что студент Пашнев тщательно вел конспекты. Ознакомившись с ними, я снял с них копию и откорректировал. Так появились основы широкого курса по методам нагрева плазмы.

Нужно сказать, что читать лекции мне было и интересно, и в то же время трудно. Не было опыта преподавания. Думаю, что был либералом. Вспоминал, как читали нам курсы на «спецфаке». От сравнения можно было прийти в уныние. Старался, конечно, подражать. Принимал экзамены «по Синельникову» и «по Вальтеру». Не придирался, был на стороне студента.

NB! Я давно заметил, что обычно придирами бывают именно те преподаватели, кто в свое время сам учился неважно и трусил на экзаменах. Может, таким образом, потом они и мстили за свой былой страх?

Помню, как я сдавал кандидатский экзамен по спецкурсу академику К. Д. Синельникову. Он заранее предложил мне тему – теорию молний – и порекомендовал литературу. Я, естественно, самым добросовестным образом готовился целую неделю. Теорий было несколько, и они не очень вязались друг с другом. Вот и явился я, признаться, не имея собственного мнения относительно их достоинств. КД не дал мне возможности долго пересказывать прочитанное. Он увлекся темой и начал излагать свои соображения почтительно внимающему экзаменуемому. Как вы догадались, я полностью согласился с его точкой зрения.

Как-то уже позже Кирилл Дмитриевич пояснил мне свой метод приема экзаменов. Он сказал, что перенял его у Резерфорда, когда работал в Кембридже. Суть состояла в том, чтобы не пытаться подловить студента на том, чего тот не знает, а, напротив, заинтересовать, увлечь беседой, выяснить может ли он просто поддержать разговор, умеет мыслить по существу дела.

Вспоминаю случай на экзамене, когда студент Иван Панченко (впоследствии доктор наук и преуспевающий бизнесмен) отвечал на вопрос, которого не было в билете. Вместо циклотронного нагрева плазмы бойко начал рассказывать о нагреве турбулентном. Я не перебивал, убеждаясь, что говорит толково, по делу. В итоге поставил ему «5».

Думаю, он ушел очень довольным и отметкой, и своей находчивостью. И моей невнимательностью тоже. Наверное, я его все же немного огорчил позже, когда передал ему через общих знакомых, чтобы он все же почитал в конспекте лекций о циклотронном резонансе.

Подражал я моему Главному учителю Кириллу Дмитриевичу Синельникову и в оказании срочной «гуманитарной» помощи кафедре физики плазмы университета. Способ ее оказания, прозванный КД «операция «Ы» (по популярной кинокомедии тех лет), состоял в том, что на служебной директорской автомашине привозились из института необходимые кафедре материалы. Кроме того, как заместитель директора ХФТИ я благоприятствовал заключению договоров с ХГУ на выполнение конкретных работ.

Основанная мною в 1988 году при поддержке ректората (в первую очередь, И. И. Залюбовский) небольшая лаборатория при этой кафедре также стремилась вносить свой вклад в развитие исследований в рамках темплана кафедры, разрабатывая плазменные технологии создания новых материалов в виде покрытий многофункционального назначения.

Послесловие
К. Д. Синельников
Что за улыбкою усталой:
Итоги ль славного пути,
Забот и планов груз немалый,
Боль за судьбу родного ФТИ?..

К. Д. Синельников

И. В. Курчатов
Он далеко вперед глядит,
Спокоен, строг и ясен взгляд.
Покорный атом – позади,
На горизонте – термояд!

Его глаза добром сияют,
Он верит в нас,
Великий Мастер,
И в добрый час благословляет:
Дерзать! Per aspera ad astra!

И. В. Курчатов

Владимир Тарасович Толок, доктор физико-математических наук, профессор, член-корреспондент Национальной академии наук Украины, заслуженный деятель науки Украины, научный руководитель термоядерной программы ННЦ «ХФТИ» в 1966–1987 гг., Почетный доктор Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина, участник боевых действий в Великой Отечественной войне, выпускник физико-математического факультета ядерного отделения Харьковского университета 1951 года


БЫЛОЕ И ПАМЯТЬ

Мария Петровна Жукова

14 марта 1950 года. Только что сошел с поезда «Днепропетровск – Москва». Стою на перроне железнодорожного вокзала. Это Харьков.

Что, уже приехали? Тут же мои однокашники, вчерашние четверокурсники физико-математического факультета Днепропетровского госуниверситета: Ваня Прохода, Леня Гончаров, Олег Загороднов и Нюма Тиман. С нами привезшая нас сюда Мария Петровна Жукова. Смотрит на нас с улыбкой, видя наше недоуменное разочарование. Как, всего лишь Харьков? Мы же собрались ехать куда-то далеко, скажем, за Урал, преисполненные важности выпавшей на нашу долю миссии в развитии отечественной атомной науки.

А как интересно все начиналось! В начале марта 1950 года на факультете пошли слухи: приехала откуда-то таинственная женщина, отбирает старшекурсников из отличников для какой-то важной работы. Я не отличник, меня это не касается. У меня даже две тройки, правда, только в первом семестре. Приятели шутили – мои тройки «по мату».

Первая по матанализу (математическому анализу. – Прим. авт.). Признался в порыве откровенности и облегчения после удачного ответа на экзамене преподавателю Е. М. Кильберг в том, что не вижу смысла в бесконечно малых величинах. Ева Моисеевна, женщина средних лет, интеллигентная и эмоциональная, обиделась за свой любимый предмет и  «влепила» мне тройку.

Вторая тройка по диамату (диалектическому материализму. – Прим. авт.). Диамат читал отставной военный в офицерской форме без погон. Звания его, таким образом, не знали, но чувствовался политрук. Была у него пренеприятная манера: принимая экзамен, он восседал за столом, расставив локти, а экзаменуемый студент отвечал стоя. Думаю, этот солдафон очень бы хотел, чтобы еще и по стойке «смирно».

Было это и непривычно для университета, и унизительно. Многие из нас, побывавшие на войне, знали цену и муштре, и настоящим командирам. Преподаватель чувствовал наше отношение к нему, но явно упивался властью, «воспитывал». Я ему не понравился, очевидно, потому, что, отвечая на экзамене, держал руку в кармане.

Итак, у меня не было шансов встретиться с этой необычной женщиной, но меня пригласили. В деканате увидел симпатичную, средних лет женщину, с добрым лицом, каким его делали спокойные прямо-таки материнские глаза. Глаза запомнились сразу и навсегда. Я ничуть не преувеличиваю, впоследствии мы, студенты-«спецы», так и называли ее между собою – «мама».

Женщина представилась: Мария Петровна. Перед нею – какие-то бумаги, наверное, моя анкета. Ждал серьезного разговора. О важной работе для физиков мог догадываться: в прошлом году в СССР взорвали первую атомную бомбу. Однако Марья Петровна задала странный вопрос: не собираюсь ли я в скором времени жениться? «Нет, конечно, не собираюсь». «А хотели бы Вы продолжить учебу в другом месте, чтобы потом заниматься интересной научной работой?» Еще один странный вопрос. «Конечно!» Второе «конечно» у меня вырвалось мгновенно. Она улыбнулась: «Тогда готовьтесь к отъезду». Было интересно, куда, но не спросил. Ясное дело, куда-то далеко. Зря срывать с 4-го курса не будут.

Существуют ли на свете добрые феи? Отвечаю утвердительно: да, существуют. Для меня – это Мария Петровна Жукова, начальник первого отдела Харьковского госуниверситета, открывшая дорогу в Большую Физику.

ХГУ

«Хутор». Официально мы зачислены на 4-й курс физико-математического факультета Харьковского госуниверситета. Но учимся отдельно от его студентов «на хуторе» – небольшом здании во дворе университета. Перед входом – «аллея почета», шеренга из скифских каменных баб с острыми макушками и плоскими лицами. Вход по пропускам. Проверяют их наши же студенты – Коля Хижняк и парень с запоминающейся, подходящей для такой работы фамилией – Выпирайленко.

В университете студенты нас зовут «спецами», «спецфаком», мы же называем себя «интербригадой». Действительно, собирали нас из нескольких университетов Советского Союза: Днепропетровского, Киевского, Одесского, Воронежского, Саратовского, конечно, Харьковского, а позже из Ленинградского. Деканом у нас (он же замдекана всего физмат факультета ХГУ) – Григорий Ефимович Кривец.

Первые впечатления о Харькове у всех самое благоприятные: понравились здание Госпрома – первого советского небоскреба – и огромная площадь Дзержинского, вежливость водителей трамваев и красивые девушки на улицах.

Живем в общежитии на улице Артема, 49 вместе со студентами других, «нормальных» факультетов. Стипендия у нас – аж 600 рублей, это значительно больше обычной.

На нашем 4-м курсе всего человек 12, все ребята. На пятом и того меньше – 5–6. Читают нам лекции сотрудники знаменитого и таинственного УФТИ (Украинского физико-технического института). Это академики К. Д. Синельников и А. К. Вальтер, профессора А. И. Ахиезер и Я. Б. Файнберг, Л. М. Пятигорский, остроумный человек, физик-поэт Г. Т. Николаев. Лабораторный практикум ведет солидный и доброжелательный Василий Захарович Сурков.

Лекции тщательно конспектируем в тетрадках с пронумерованными и прошнурованными страницами, скрепленными сургучными печатями. Тетрадки выносить из «хутора» никак нельзя. Это удобно – в общежитии мы свободны.

Естественно, изолировать нас полностью от других студентов общежития было невозможно. Нам же, честно говоря, первое время нравилась такая наша «исключительность», ореол таинственности, но скоро это прошло – выровнял отношения общий студенческий быт.

В комнате № 57 – семеро. Днепропетровцы: Нюма Тиман, Ваня Прохода, Леня Гончаров и я. Одесситы: Толя Львов, Леня Танатаров и Миша Подурец. Живем дружно, спаянные общей судьбою. Помог этому и одесский колорит: через пару недель все в комнате нарочито говорили «по-одесски», со специфической интонацией нажима на шипящие звуки. Сегодня, спустя 60 лет, хорошо помню наш песенный репертуар с одесским акцентом. Прежде всего, гимн. Не удержусь, приведу один куплет и припев к остальным.

Японцы на Пересыпь наступають
И Сабанеев мост хотять занять.
Они ж того не понимають,
Шо наши силы под мостом стоять.

Бей бокалы, жги червонцы,
На Пересыпе – японцы!

Жуткая картина, не правда ли?

Была еще одна песня, лирически-ностальгическая, с припевом «Алеша, ша, даешь полтона ниже и брось Одессу-маму вспоминать». Под аккомпанемент мандолины Толи Львова («старика» – он был на два года старше) эти песни в нашей комнате звучали и громко, и весело, что, безусловно, способствовало нашей популярности у студентов.

Общежитие очень удачно располагалось рядом со старым заброшенным кладбищем, зеленым и уютным. Старые могилы с мраморными купеческими памятниками и заросшие травой осевшие безымянные холмики не вызывали никаких потусторонних ассоциаций. В теплые дни весною и летом здесь проводили время не только наши, но и студенты других вузовских общежитий, расположенных неподалеку. Отдыхали, загорали и даже готовились к лекциям. На этом кладбище (не как в песне Высоцкого) не все было «спокойненько».

Конечно, большую часть времени мы находились на «хуторе», слушали лекции, разбирали записи в конспектах. Читали курсов нам много, иногда бывало и по четыре пары в день. А как читали!

Учителя. Академик Антон Карлович Вальтер вел курс ядерной физики. Это он вместе с Синельниковым, Лейпунским и Латышевым в 1932 году в знаменитом УФТИ впервые в СССР расщепил ядро атома лития. Книгу его «Атака атомного ядра», ставшую библиографической редкостью, храню, как реликвию.

Вальтер («Антон», как его называли студенты, и в этом не было никакой фамильярности, только огромное уважение) был легендарной личностью. О нем следовало бы написать книгу, и она была бы необычайно интересной. Во-первых, Антон – крупный ученый, академик, во-вторых, кумир молодежи университета и УФТИ.

Был он демократичным профессором, доступным заместителем директора УФТИ, отличным спортсменом и покровителем спортсменов института. Зимою, даже в сильный мороз, ходил в неизменной потертой кожаной курточке и без чего-либо на лысой голове. О его неожиданных остроумных розыгрышах, экстравагантных пари ходили анекдоты, где реалии смешивались с фольклором. Для научной молодежи того времени Вальтер был идеалом человека и ученого. Иметь такой вдохновляющий пример в жизни – большое везение для студентов.

Вот Антон принимает экзамен: всей группе сразу раздаются билеты. Сам он с ассистентом деканом Г. Е. Кривцом уходит из аудитории. Можно «честно» пользоваться конспектами и всем чем угодно. Не имело значения, знал ли ты раньше то, что нужно, или только сейчас прочел. Требовалось проявить понимание сути дела и… суметь ответить на пару уточняющих вопросов.

Изумительно интересно в совершенно необычной, я бы сказал, классически артистичной манере читал курс электродинамики профессор Александр Ильич Ахиезер. Мне никогда потом не приходилось видеть ничего подобного, такого владения аудиторией, когда с нетерпением ждешь каждое следующее слово, захваченный почти гипнотическим обаянием лектора.

N. B. Педагог, как воспитатель всегда оказывает влияние на учеников. Любящий свое дело может научить любить свой предмет, равнодушный – отвратить. Скажу прямо: в Днепропетровском университете были любимые и нелюбимые предметы. В Харьковском любимыми стали все. (Разве только вот не краткий курс электронной оптики, читаемый ассистентом И., которому неловко было задавать вопросы.)

Общежитие. А в общежитии жизнь кипела. Мы, «спецы», чего греха таить, чувствовали себя более раскованно, чем другие студенты, задавали тон. Учились, между прочим, хорошо – впереди ведь была великая цель. После первой же сессии все, как отличники, стали получать повышенную стипендию – аж 750 рублей. Сумма астрономическая. Правда, нужно вспомнить, что в 1950 году жизнь была нелегкой. Одно время, и это было блестящее решение проблемы питания, кормились мы… рыбьим жиром. Небольшого флакончика могло хватать на пару дней. Глоток с утра с некоторым усилием (все-таки отвращение к рыбьему жиру было с детства) и закуска черным хлебом с солью поддерживали силы до вечера.

«Популярными» были и два самых дешевых сорта колбасы: «Собачья радость» и «Маруся отравилась». Помню, удивлялись, как у Олега Загороднова хватало терпения эту «радость» еще жарить на газовой плите. О сливочном масле вспоминали. Привыкли пить «чай» без заварки, зато не щадили сахара, наполняя им треть стакана. На ходу была приятельская шутка: «Дай мне твой сахар на минутку».

Часто выручали нас друзья, студентки-химички, тоже «спецы» с химфака, жившие в комнате над нами. Были они хорошими хозяйкам, у них всегда была еда. Если случалось, как бы ненароком, заглянуть к ним в комнату под каким-либо деловым предлогом, то обычно следовало приглашение, от которого невозможно было отказаться. Конкретно «попробовать» дежурную вареную картошку, которая у них не переводилась.

Разумеется, сразу после получения стипендии нам удавалось не оставаться у химичек в долгу. Тогда можно было устроить большой общий ужин. Однако это случалось редко и обычно совпадало только с днем получения стипендии, которая потом у нас почему-то всегда неожиданно и быстро кончалась.

Но тогда многие трудности воспринимались зачастую с юмором, компенсировались и молодостью, и оптимизмом. Вот вечером по длинному коридору общежития движется траурная процессия. Печальные коллеги студенты-физики несут на своих плечах безвременно «усопшего товарища». Впереди плакат – «Жертва жестокой сессии». Он накрыт одеялом, видны только бледное лицо, скрещенные на груди руки и худые босые ноги, торчащие из-под одеяла. На шум в коридор из своих комнат выходят обитатели общежития, и…  раздается смех. «Покойник» имеет длину свыше трех метров!

В этой «траурной» церемонии мы использовали невероятные одеяла, присланные в виде гуманитарной помощи от ЮНРА. (Была такая международная благотворительная организация после войны.) Размеры этих одеял были такими, что нормальный человек укрывался ими, сложенными вчетверо. Мы и накрывали таким одеялом двоих, расположенных последовательно по принципу голова-ноги. Поразительно, что одеяла оставались непрозрачными при такой ничтожной толщине.

Очередное «безобразие» физиков. Однажды мы случайно обнаружили, что наша старенькая радиола «Урал» может работать как передатчик. Для этого нужно снять ее заднюю стенку и заорать туда. Сигнал мог быть принятым другим радиоприемником, находящимся на расстоянии нескольких метров. И вот в общежитии мы распространили слух: такого-то числа в такое-то время по местному радио будет передача, посвященная нашему общежитию.

В то время председателем студкома был старшекурсник историк, похоже, бывший в чинах военный, невероятный зануда. Он нас сразу невзлюбил за «беспорядки», мы ему платили тем же и,  как говорится, «мало праздновали». Ходил он всегда с приподнятым подбородком в строгом застегнутом на все пуговицы офицерском кителе. Ему очень нравилась его должность. Старался очень, видимо, готовил себя к серьезной общественной работе. Историк, одним словом…

Комната, где он жил, была рядом с нашей. Сообщили ему невзначай «новость», что будет радиопередача о нашем общежитии. Он сказал, что конечно, знает об этом. (Понятно, какой же он был бы начальник, если бы не знал заранее все.)

В подсказанное нами время он и другие члены студкома, собравшиеся возле своего радиоприемника, слушали голос нашего Мишки Подурца, вещавшего из смежной комнаты. «Диктор» отмечал отличную политико-воспитательную работу в общежитии университета по улице Артема, 49, образцовый порядок в общих кухнях и в туалетах. Отмечалась и хорошая работа студкома во главе с его председателем таким-то.

«Передача» шла пару минут. Наш наблюдатель, бывший у них в комнате, потом в красках описывал произведенный ею вдохновляющий эффект.

Увы, через несколько дней – ЧП в общежитии! Нелегальный передатчик! Как нас «разоблачили», не знаю до сих пор. Кто-то ведь «накапал». К счастью, разбирались умные люди. Мы охотно продемонстрировали свою «технику» с радиусом действия 5 метров. Проверяющие посмеялись вместе с нами, но радиолу все же отобрали. На всякий случай. Нечего шутить….

Однажды уже после полуночи возвращаюсь в общежитие, уставший и голодный. Половину дороги от поселка тракторного завода, где жила моя знакомая девушка Ирина, шел пешком – последний трамвай не довез до центра города, свернул в депо. Пришел поэтому злой.

В комнате темно, все давно спят. Тихо, стараясь не шуметь, пробираюсь к своей кровати. А ее нет… Появляется подозрение, дело нечисто. Включаю свет. Так и есть – на месте кровати пусто. Она разобрана. Из кровати в углу – недовольный голос Львова: «Погаси свет, не мешай спать». Понял! В сердцах хватаю со стола подвернувшуюся под руку (лежащую на обеденном столе) одежную щетку, бросаю с размаху в лампочку на потолке. Мимо. За нею большой кухонный нож! Снова мимо. Нож вонзается в стену.

Выбегаю из комнаты, хлопнув дверью. Нахожу приют в темной общей кухне. Сажусь на табурет. Обижен. Расстроен. Все плохо…

Минут через десять входит Мишка, садится рядом. «Ладно, не обижайся. Мы тебя долго ждали. Пойдем, кровать твою уже поставили». Возвращаемся в комнату, там снова темно. Ну, довольно уже шуток. Включаем свет: моей кровати нет, но нет уже и Мишкиной!

Ну, все! Вдвоем наваливаемся на «спящего» Львова – наверняка его затея. Все вскакивают с постелей, никто и не думал спать – наслаждались спектаклем. Общая свалка. Обиды забыты.

«Спецы» в общежитии: В. Толок, М. Подурец, А. Львов, Л. Гончаров. 1950 год


Стипендию повысили! Куда ж девать столько..? На снимке: В. Толок, М.  Подурец, Л. Каценеленбоген, А. Львов, И. Прохода. 1950 год

Покаяние студента (похоже, Толока). «Падре» – Каценеленбоген. То же место, тот же час

(Продолжение следует)

Владимир Тарасович Толок, доктор физико-математических наук, профессор, член-корреспондент Национальной академии наук Украины, заслуженный деятель науки Украины, научный руководитель термоядерной программы ННЦ «ХФТИ» в 1966–1987 гг., Почетный доктор Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина, участник боевых действий в Великой Отечественной войне, выпускник физико-математического факультета ядерного отделения Харьковского университета 1951 года


НАЧАЛО ПУТИ

Из книги А. М. Утевского «Путь исследования и исследование пути», фрагменты которой были опубликованы в научно-популярном журнале «UNIVERSITATES. Наука и просвещение»

Я смотрю на диплом, выданный мне более полувека назад. На большом листе плотной бумаги, украшенном схематическими рисунками тракторов, заводов с дымящимися трубами, строящейся ДнепроГЭС, удостоверяется, что «громадянин, Утевський Арон Михайлович, що народився 1904-го року в м. Конотопі, вступив 1922 року в Харківський Інститут Народної Освіти на природничий відділ, Факпрофобру і скінчив його повний курс в 1924 році… Громадянинові Утевському надається кваліфікацію – викладача масових установ Профосвіти з природничого циклу». На оборотной стороне листа напечатаны названия сданных мной за это время 37 предметов – от ботаники низших споровых, кристаллографии и палеонтологии до педологии, истории ревдвижения и организации профшкол и ФЗУ и 16 отработанных практикумов.

Какой-либо стабильной программы не было, вернее, программ было слишком много, предметы вводились и бесследно исчезали в течение одного семестра. Чтобы начать читать новый курс, достаточным оказывалось желания лектора и двух-трех слушателей. Практикумы проводились тогда, когда набиралось несколько человек, выразивших желание их отработать. Зачеты и экзамены сдавались в самое различное время, на кафедре или на квартире преподавателя. Порядок отработки практических занятий и сдача экзаменов регламентировались только логической последовательностью научных дисциплин: химия органическая после химии неорганической, высшие споровые после низших споровых, зоология позвоночных после зоологии беспозвоночных, физиология после анатомии, причем и эта последовательность нередко нарушалась. Люди числились студентами любое количество лет, прекращали занятия, никому не сообщая, на год-два и снова возобновляли их без особого разрешения. Исключать могли только специальные комиссии, создаваемые партийными и профсоюзными организациями института, но я не помню ни одного исключения «за неуспеваемость». Искали, в основном, буржуазное происхождение. Если ошибались или «перегибали палку», то потом восстанавливали. И все же и в этой неразберихе можно было прекрасно работать.

Это были первые годы становления Советской Высшей Школы, и мы – студенты начала 20-х годов – были вольными или невольными, активными или пассивными участниками этого становления. Мы были странными студентами на странных, менявших свой облик кафедрах. Работали мы много, спорили много, на каждой кафедре оседали любители, изъявлявшие желание «углубленно поработать, специализироваться», большие практикумы возникали как грибы после хорошего летнего теплого дождя. Голодные, часто плохо, даже причудливо одетые, мы одержимо работали, испытывали благоговейный страх перед тем, что познавали и от кого познавали, и понимали, что многое надо менять, но не знали как.

«Личная программа»

Получив зачетную книжку, я огорчился, что она совершенно пустая, – белые листки наводили уныние. Я спросил у товарищей, которые числились в Институте с прошлого года (а многие еще с 18-го года, с перерывами во время смены власти), нельзя ли сдавать что-либо без посещений лекций и практических занятий. Оказалось, можно: элементы высшей математики, неорганическую и органическую эволюцию. Затем я записался на различные практические занятия, отработал качественный анализ, сдал неорганическую химию. Все остальные химии полагалось отложить на следующий год, но я подумал, что имеет смысл продолжать знакомиться с химией, выполнил синтез нитробензола, затем восстановление его в анилин, одновременно отработал количественный анализ и сдал органическую химию. Таким образом, в первый год поступления в ХИНО прошел весь университетский курс химии и взялся за физику, которую следовало отрабатывать и сдавать до химии. Так началось осуществление моей «личной программы» прохождения курса Высшей школы.

Итак, первое было сделано: проходить курс программ не по расписанию, не по увековеченному канону «от сих до сих» на первом курсе и «от сих до сих» на втором, третьем, четвертом, а прорабатывать понравившуюся мне науку от начала до конца, по крайней мере, до конца «учебного».

Второй отличительной чертой моей личной программы было объединение некоторых наук. Готовя анатомию животных и человека («Анатомия» Зернова, Анатомический атлас Шпальтегольца), я вступил в конфликт с массой названий и для облегчения решил параллельно проходить физиологию, а потом присоединил к этому и физиологическую химию. Так прорабатывал мышцы, нервы, скелет, внутренние органы («Физиология» В. Я. Данилевского, Ландуа и др.). По окончании сдал почти одновременно оба предмета. То же проделал с анатомией и физиологией растений. Это не было сознательной «интеграцией». Так мне было просто удобней.

Голова лося (открытие физиологической химии)

Этот трофей чьей-то удачливой охоты – поразительно живую голову мертвого зверя – впервые я увидел в 1922 году в одной из комнат кафедры физиологии и физиологической химии биологического факультета Харьковского университета (ХИНО), расположенной на 1ом этаже старого трехэтажного кирпичного здания на углу Лазаретной улицы и Госпитального переулка (теперь ул. Тринклера и Данилевского; сейчас здесь Музей природы. – От ред.). Голова лося, украшавшая с легкой руки А. В. Нагорного одну из аудиторий кафедры физиологии в течение почти 80 лет, была единственным предметом, понравившимся мне в первые дни обязательного пребывания на этой кафедре. Не было здесь яркоцветья объектов ботанического сада или зоологического музея, не было таинственных отпечатков на камнях вымерших живых существ минувших геологических эпох, не было загадочной и смутной жизни при больших увеличениях микроскопа. Я в эти первые полгода пребывания в Университете успел побывать на многих кафедрах факультета, и на каждой мне хотелось остаться и поработать, но только не здесь. Глядя в стеклянные, но страшно выразительные глаза лося, я не только подумал, но, кажется, даже сказал вслух: «Совершенно ясно, физиологом или физиолого-химиком я не буду. Это исключено! Это мое решение!»

Это мое решение я вспомнил полвека спустя, остановившись в одной из комнат кафедры в новом здании Университета на площади Дзержинского и глядя в те же глаза того же зверя, удивительно оживлявшие мощную, лесную, дремучую голову. Хотелось постоять, но долго задерживаться было неудобно. Шли государственные экзамены, в этот день защищали дипломные работы окончившие по специальностям «физиология» и «биохимия», и мне, председателю ГЭКа, доктору биологических наук и профессору по специальности «биохимия», члену-корреспонденту Академии наук УССР по отделению «Физиология, биохимия и теоретическая медицина», не к лицу было опаздывать.

Первый доклад

Первый научный доклад я сделал, будучи студентом, на кафедре физиологии. На кафедре работал так называемый большой практикум, проводились экспериментальные исследования (проф. Н. Ф. Белоусов предложил мне и моему товарищу Давиду Фердману тему «Наркоз мышц») и теоретические исследования. Тема моего доклада была «Биологические основы иммунитета». Я, готовясь к нему, перечитал массу литературы, но далеко не все из прочитанного переварил и усвоил. Доклад, я помню, произвел почти ошеломляющее впечатление. После него последовала длительная пауза и затем громкое восклицание одного из членов нашего «Большого практикума» Ивана Буланкина: «Здорово. Никто ничего не понял, но здорово!»


Спасибо Ассоциации за День выпускника!

Недавно узнала из газет о предстоящем 16 апреля 2011 г. встрече выпускников разных лет Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина. Больно защемило сердце, т. к. в силу своих преклонных лет и недугов мне не придется побывать на этом празднике.

Я выпускница русского отделения филологического факультета университета, который тогда носил имя великого пролетарского писателя А. М. Горького. Единого здания университет тогда не имел, и наш факультет вместе с географическим и геологическим находился на улице Совнаркомовской, 15, рядом с домом Алчевских (бывший клуб МВД).

Нынешнее здание университета на месте разрушенного на площади Свободы Дома проектов, пострадавшего от фашистских захватчиков, в значительной степени было восстановлено руками студентов выпуска 50-х годов прошлого века.

Помню, как мы, студенты-третьекурсники, после занятий, а иногда и вместо них, вооружившись лопатами, ломами, кирками (благо, их было достаточно у геологов и географов!) веселым студенческим строем шли через сад им. Шевченко с песнями, шутками-прибаутками на площадь им. Дзержинского (теперь Свободы), чтоб там расчищать завалы Дома проектов для строительства нового здания университета. Однажды там чуть не произошла беда: один из наших товарищей оступился между разрушенными перекрытиями и упал на груду камней. К счастью, обошлось без увечья.

Вместе с нами работали и наши преподаватели. Не раз здесь бывал любимый и уважаемый всеми ректор университета Буланкин Иван Николаевич, деканы факультета Балака Иван Терентьевич, затем Вербицкий Петр Пантелеймонович, преподаватели Зельдович Михаил Горациевич, Шкляревский Георгий Иванович, Куликов Иван Николаевич, Бузник Лидия Федоровна, Зверев Николай Федорович, Неженец Анастасия Максимовна и др.

Годы учебы в университете были едва ли не самыми счастливыми в нашей жизни – ведь мы учились в одном из лучших вузов страны, были молоды, целеустремленны, с упоением «грызли гранит науки», не менее самозабвенно развлекались. Нашими преподавателями были высокие профессионалы, замечательные культурные люди, которые сумели привить нам любовь к знаниям, к делу, к самопожертвованию во имя поставленных целей.

С большой благодарностью мы вспоминаем профессора Баженова Николая Михайловича, неутомимую труженицу Невзорову Веру Павловну, энциклопедиста-ученого Розенберга Александра Григорьевича, бывших «красных командиров» Жинкина Николая Петровича и Илюхина Ивана Григорьевича. Именно им, вернее, таким, как они, адресованы некрасовские строки: «Учитель, пред именем твоим дозволь смиренно приклонить колени!»

Очень бы хотелось, чтоб на встрече выпускников присутствовал кто-то из детей и внуков этих замечательных людей, чтоб передать им нашу благодарную светлую память о них.

До недавнего времени мы, выпускники 55 г., ставшие учителями школ, преподавателями вузов, журналистами, работниками просвещения, научных учреждений, не теряли связи друг с другом, иногда организовывали коллективные встречи то ли на дому у кого-то из друзей, то ли в кафе или за городом, на природе. К этим встречам писали специальные сценарии, в которых было много шуток, шаржей, пародий на самих себя и любимых преподавателей университета. Каждый раз у нас тогда звучала наша любимая песня, сочиненная кем-то из ребят:

Пусть людям состариться всем суждено
С научной точки зрения,
Но мы ведь студенты, и мы все равно
Бессмертное поколение.

Мы взяли у Родины много тепла,
Клянемся всегда любить ее.
Грядущее близко, заря светла
В студенческом общежитии.

Клянемся, товарищи, ни на момент
Не знать в труде усталости,
И с гордостью, скажем мы слово «студент»
В самой глубокой старости.

Но, увы, время неумолимо – «одних уж нет, а те далече»…

К предстоящей встрече выпускников нашей любимой alma mater хочу поздравить тех, кто на нее придет, с праздником весны, нашей молодости и пожелать всем доброго здоровья, не терять чувство радости бытия, неугасимого интереса к людям, жизни, несмотря на нынешние «негаразды» современности.

Счастья Вам всем, дорогие мои однокашники!

Будьте по-прежнему юными студентами во всем и не забывайте, что все мы «вышли из шинели» нашего родного университета!

С уважением ко всем, Заиченко Валентина, выпускница ХГУ им. Горького 1955 г., участница боевых действий, инвалид Великой Отечественной войны 1 гр., давняя участница ветеранского движения.





copyright © 2001 - 2017
Ассоциация выпускников, преподавателей и друзей ХНУ им. В. Н. Каразина